Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Мир, полный демонов наука – как свеча во тьме
.pdf
Брак скептицизма и чуда ˙ 361
Иногда в вопросах, представляющих общественный интерес, скептицизм действительно используется для того, чтобы
умалить и отодвинуть в сторону оппонентов. Не стоит забывать, что и приверженцы суеверий и псевдонауки, хотя во всем
неправы, тоже люди с нормальными человеческими чувствами, и они, как и скептики, так же пытаются постичь устройство
мира и свое место в нем. В большинстве случаев побуждения
этих людей совпадают с движущим мотивом науки, и если воспитание или культура не снабдили их оружием для этого великого поиска, то тем более нам следует критиковать их с сочувствием — и, кстати говоря, никто из нас не экипирован безупречно.
И у скептицизма есть пределы, за которыми он становится бесполезен. Нужно провести анализ преимуществ и потерь,
и если мистика с суеверием обеспечивают достаточный уровень спокойствия, утешения, надежды, и вреда от этой веры
никакого, так не держать ли нам свои сомнения при себе?
Непростой вопрос. Представьте, что вы садитесь в такси в большом городе, и водитель с места в карьер начинает поносить
представителей другой этнической группы. Что лучше — молчать, понимая, что молчание есть знак согласия? Или долг
побуждает вас спорить, возмущаться, выйти из машины, ибо
вы сознаете, что даже молчаливым согласием поощряете этого человека, а если вступите с ним в спор, то в следующий раз
он подумает дважды, прежде чем нести такую чушь? Точно
так же, если мы будем молчаливо поощрять мистицизм и суеверия, пусть даже только в тех областях, где они вроде бы приносят некоторую пользу, то тем самым мы поспособствуем
укреплению климата, в котором скептицизм будет восприниматься как невежливость, наука превратится в докуку, а твердое и последовательное мышление станет чем-то узким, неприемлемым. В поисках золотой середины так нужна мудрость.
Комитет по научному исследованию паранормальных явлений (CSICOP) состоит из ученых, членов академии, фокусников и других людей, занимающихся скептическим изучением
новых или вполне уже сложившихся псевдонаук. Эта органи-
362 ˙ Мир, полный демонов
зация основана философом из Университета Буффало Полом
Куртцем в 1976 г. Я состою в ней с момента ее основания.
Аббревиатура CSICOP, произносится как sci-cop, т. е. ученые
(scientists) — копы. Те, кому досаждает работа CSICOP, жалуются именно на это: мол, комитет встречает в штыки всякую
новую идею, ни перед чем не остановится, лишь бы разодрать
ее в клочья, это какая-то охранка, новая инквизиция и т. д.
CSICOP, безусловно, несовершенен. Критика обиженных
отчасти справедлива. Но, с моей точки зрения, CSICOP выполняет важную общественную функцию — это хорошо известная
организация, к которой СМИ обращаются, когда хотят разобраться в том или ином вопросе, в особенности если очередная
сенсация из сферы псевдонаук рвется на первые полосы. Было
время (а для значительной части новостных средств во всем
мире это до сих пор так), когда всякий левитирующий гуру,
залетевший на Землю инопланетянин, медиум и целитель, стоило ему попасть в новости, уже принимался на веру. Телестудии, газеты и журналы лишены генетической памяти и словно забывают, сколько раз уже подобные чудеса разоблачались
как мошенничество и обман. CSICOP служит противовесом
подобному легковерию, хотя голос комитета все еще недостаточно хорошо слышен: для большинства средств массовой
информации легковерие — вторая натура.
Очень люблю карикатуру: предсказатель судьбы разглядывает ладонь своего клиента и торжественно возвещает: «Вы
слишком доверчивы». CSICOP дважды в месяц выпускает The
Skeptical Inquirer. Я приношу газету с работы домой и начинаю
ее внимательно читать, гадая, какие же новые заблуждения
раскроются передом мной на этот раз — всегда обнаруживается нечто, на что мне бы и воображения не хватило. Круги
в полях! Пришельцы явились и оставили нам идеальные круги и математические формулы, начертанные в колосьях пшеницы!.. Вот кто бы мог такое придумать? Пшеничное поле
как средство коммуникации! Еще того пуще — пришельцы распарывают животы коровам. Систематическое, массовое убийство. Фермеры в ярости. Поначалу меня изумляет подобная
Брак скептицизма и чуда ˙ 363
изобретательность, но по зрелому размышлению я каждый раз
вижу, насколько эти сообщения скучны и однообразны. Компиляция застарелых, застоявшихся идей, шовинизм, надежды и страхи под маской достоверных фактов. И тут начинаешь понимать, как странно выглядят все эти россказни. И это
все, на что способны пришельцы? Кружить в полях? Да у людей
попросту отсутствует воображение! И так в каждом номере
газеты рассматривается и разоблачается какой-то аспект псевдонауки.
Но все же и движение скептиков имеет серьезнейший изъян, и он заключается в противопоставлении: мы и они. Якобы
«мы» обладаем монополией на истину, а все прочие, кто верит
во всякие нелепости, — заведомые глупцы. Будьте благоразумны, прислушайтесь к нам, а не прислушаетесь — вам ничем
не помочь. Неконструктивный подход. Так никому ничего не докажешь. Скептики навеки обрекают себя пребывать
в меньшинстве, в то время как более мягкий, сочувственный
подход, понимание, что своими корнями псевдонаука и суеверия уходят в общую для нас человеческую природу, мог бы найти гораздо более широкий отклик.
Только поняв это, мы ощутим растерянность и боль похищенных инопланетянами, а также тех, кто не смеет выйти
из дому, не сверившись с гороскопом, или возлагает все упования на кристаллы Атлантиды. Сочувствие и общность в поисках истины сделали бы науку и ее методы более привлекательными, особенно в глазах молодого поколения.
Многие псевдонауки и верования нью-эйджа родились
из разочарования в традиционных ценностях и взглядах, т. е.
из своего рода скептицизма (как и большинство религий).
Дэвид Гесс в книге «Наука и нью-эйдж» (Science and the New
Age) рассуждает:
Сфера паранормальных верований и практик не принад-
лежит исключительно глупцам, безумцам и шарлатанам.
Множество людей честно и искренне ищут смысл жизни,
духовность, способы исцеления, ответы на загадку паранор-
364 ˙ Мир, полный демонов
мального опыта. Скептики могут считать это не поиском,
а заблуждением, но, отметая и разоблачая, едва ли скептикам
удастся привлечь людей на свою сторону и убедить их отказаться от магического мышления и иных заблуждений.
Скептик мог бы поучиться у антропологов более широкому подходу: сохраняя скептицизм как основу собственного мировоззрения, понимать и другие системы верований
с точки зрения самих верующих в их историческом, социальном и культурном контексте. Тогда все эти паранормальные явления уже не будут восприниматься как идиотская капитуляция перед иррациональным: это особый язык,
через который определенная часть общества передает свои
тревоги, конфликты, поиски самоидентификации…
Скептики до крайности упрощают психологическое
и социальное содержание нью-эйджа: мол, вера в паранормальные явления «утешительна» для тех, кто не справляется
с реальностью Вселенной без божества, или же эти верования порождены безответственными СМИ, которым на руку
отсутствие у читателей критического мышления…
Однако, начав со справедливых упреков, Гесс вскоре пере-
ходит к жалобам: дескать, парапсихологов «затирают и портят
им карьеру коллеги-скептики», и вообще скептики «с религиозным пылом» отстаивают материалистическое и атеистическое
мировоззрение, тот же «научный фундаментализм», «иррациональную веру в рационализм».
Весьма распространенная жалоба, но для меня это — загад-
ка, прямо-таки тайна и мистика. Нам многое известно о существовании материи и ее свойствах. Если какое-то явление можно разумно объяснить в понятиях материи и энергии, зачем
предполагать вмешательство иной силы, к тому же незасвидетельствованной и недоказанной? Но жалобы упорно повторяются: скептики не верят в огнедышащего дракона в моем гараже, потому что они — упертые атеисты.
В книге «Наука и нью-эйдж» скептицизм затрагивает-
ся, но суть его так и не понята, а уж применять этот метод —
Брак скептицизма и чуда ˙ 365
и подумать страшно. Перечисляются всевозможные паранормальные явления, скептицизм «деконструируется», но и из этого чтения не поймешь, перспективны ли обещания нью-эйджа
и поиски паранормального или же все это обманка. Как с большинством постмодернистских текстов, многое зависит
от чувств и предпочтений читателя.
Роберт Энтон Уилсон в книге «Новая инквизиция: иррациональный рационализм и бастион науки» (The New Inquisition:
Irrational Rationalism and the Citadel of Science. Phoenix: Falcon
Press, 1986) обозвал скептиков «новой инквизицией». Насколько мне известно, скептики к вере не понуждают. Более того,
в большинстве документальных передач и ток-шоу на телевидении скептику если и предоставят слово, то на полминуты.
Если какие-то учения и методы критикуются (или высмеиваются), то лишь в журналах вроде The Skeptical Inquirer. Представителей нью-эйжа не тащат в суд, как ведьм, не порют кнутом
за то, что они посмели иметь видения, и костер им уж точно
не грозит. Неужели даже критику они вынести не могут? Разве не интересно проверить, как их вера выстоит против самых
сильных аргументов, какие сумеют привести скептики?
Возможно, в одном случае из ста идея, с виду, на слух,
по запаху не отличимая от обычных закидонов псевдонауки,
окажется верной. Может быть, в озере Лох-несс или где-нибудь
в Конго действительно обитает еще неизвестное пресмыкающееся родом из мелового периода, а может быть, где-нибудь
в Солнечной системе обнаружатся предметы, произведенные
передовой нечеловеческой цивилизацией. В данный момент
три идеи из области экстрасенсорики кажутся мне наиболее
заслуживающими серьезного исследования: 1) будто люди
могут силой мысли воздействовать (чуть-чуть) на компьютерный генератор случайных чисел; 2) что в ситуации легкого сенсорного голодания человек может воспринимать «проецируемые» мысли или образы и 3) что маленькие дети порой
вспоминают подробности прежнего своего существования,
причем приметы иной эпохи они передают с большой точностью, а получить эти сведения иначе, как путем перевоплоще-
366 ˙ Мир, полный демонов
ния, никак не могли. Я выбрал эти три идеи не потому, что они
кажутся мне правдоподобными (нет, не кажутся), но как пример того, что могло бы оказаться правдой. В пользу этих трех
идей имеются хоть какие-то, пусть и сомнительные, экспериментальные данные. Хотя, разумеется, я могу ошибаться.
В середине 1970-х гг. один замечательный астроном составил манифест «Возражения против астрологии» и предложил
мне подписать его. Меня покоробили некоторые формулировки, и в итоге я счел невозможным поддержать эту затею —
не потому, что придаю астрологии какое-то значение, но потому, что считал (и по-прежнему считаю), что этот манифест был
написан в недопустимо авторитарном тоне. Астрология подверглась разносу за то, что родилась из суеверия, но ведь точно
такого же происхождения и религия, химия, медицина, астрономия — список можно продолжить. Вопрос ведь не в том,
из каких неполных и неверных сведений первоначально сложилась астрология, а в том, работает ли она сейчас. Далее манифест затрагивал психологические побуждения людей, верящих
в астрологию. Такими мотивами — например, ощущением беспомощности человека в сложном, опасном, непредсказуемом
мире — можно объяснить успех астрологии среди доверчивых
людей, но это опять же не имеет отношения к вопросу, работает ли она.
Манифест подчеркивал: мы не нашли механизма, который
сколько-нибудь убедительно объяснял «работу» астрологии.
Это уже более важный аргумент, однако еще далеко не доказательство ошибочности этой «науки». Когда Альфред Вегенер
в начале ХХ в. выдвинул предположение о движении материков, чтобы объяснить многие иначе непонятные данные геологии и палеонтологии, механизм этого явления тоже не был
разработан, а теперь нам хорошо известна тектоника земных
плит. Но тогда Вегенер указал на единое строение рудных жил
и залежей ископаемых от восточного побережья Южной Америки до западного побережья Африки и предположил, что два
материка некогда соприкасались, а Атлантический океан возник сравнительно недавно. Все тогдашние светила геоло-
Брак скептицизма и чуда ˙ 367
гии решительно отмели эту ересь: материки закреплены раз
навсегда, они не покоятся на какой-то плавучей основе, которая позволяла бы им «дрейфовать». И все же тектоника плит
стала ключевым открытием в геофизике ХХ в., и теперь мы знаем, что материки на самом деле «дрейфуют», точнее, их словно увлекает гигантская конвейерная лента, паровым двигателем которой служит раскаленное земное ядро. Тогдашние светила геологии попросту ошиблись. Так что не стоит отвергать
какую-либо гипотезу лишь на том основании, что механизм
пока что неизвестен — хотя, если эта гипотеза противоречит
давно известным законам физики, тут уж возражения ученых
будут иметь больший вес.
К астрологии можно было бы предъявить более жесткие
и неопровержимые претензии. Например, почему, провозглашая эру Водолея, она берет в расчет предварение равноденствий, а при составлении гороскопов — нет? Также астрология
не учитывает преломление в атмосфере, ее список влияющих
на судьбы небесных тел остается куцым и сводится к объектам,
наблюдаемым невооруженным глазом, как во II в. — во времена Птолемея. Огромное множество разнообразных астрономических объектов, обнаруженных с тех пор, астрологией никак не учитывается (как насчет гороскопа, составленного по положению ближайших к Земле астероидов?). Почему
день и час, даже минута рождения важны, а широта и долгота
не имеют значения? Судьбы однояйцевых близнецов не подтверждают надежность гороскопов, а еще более настораживают разночтения в гороскопах, составленных на основе одной
и той же информации разными специалистами и отсутствие
корреляции между гороскопами и психологическими тестами — например, Минессотским многоаспектным личностным
опросником (MMPI).
Лично я предпочел бы подписать не тот манифест, а подробное изложение и опровержение основных принципов астрологии: этот разбор мог бы оказаться убедительнее, чем другие широко циркулирующие и публикуемые материалы. Астрология сопутствовала человечеству на протяжении 4000 лет,
368 ˙ Мир, полный демонов
если не дольше, и ныне пользуется небывалой популярностью.
Согласно опросам, каждый четвертый американец «верит»
в астрологию, а каждый третий считает «научным» предсказание характера и судьбы по положению Солнца в момент рождения. Доля школьников, верящих в астрологию, возросла с 40%
в 1978 г. до 59% в 1984 г. Астрологов в США вдесятеро больше,
чем астрономов. Во Франции астрологов больше, чем священников католической церкви. Ученые могут болтать, что хотят,
но астрология хоть как-то удовлетворяет социальные потребности, а ее ниспровергатели об этом и думать не думают.
Как я не раз подчеркивал, суть науки — в парадоксальном
сочетании двух противоположностей: открытости новым идеям, даже самым нелепым с виду и невероятным, и беспощадная скептическая проверка всех идей, и старых, и новых. Таким
путем от чуши отвеиваются ценные истины — совместным
усилием многих людей, сочетанием креативного и скептического мышления. Это и есть наука. И две противоположные
тенденции держат ее в тонусе.
Рассмотрите такое утверждение: вот я иду, и время — и на моих
часах, и биологическое — замедляется. К тому же я съеживаюсь
вдоль оси движения, а весу во мне прибавляется. Кто-нибудь когда-нибудь видел нечто подобное? Хочется сходу отмахнуться
от подобной ерунды. А вот еще: повсюду во Вселенной ежесекундно
из ничего творится материя и антиматерия. А вот третья глупость:
однажды за огромный промежуток времени ваша машина сможет
сама собой проникнуть сквозь кирпичную стену гаража и по утру
вы ее обнаружите на улице. Три абсурднейших утверждения.
Но первое есть частная теория относительности, а две другие идеи
вытекают из законов квантовой механики (это вакуумные флуктуации и туннелирование через потенциальный барьер)*. Хотим
мы того или нет, но мир устроен именно таким образом, и если
* В среднем период ожидания стохастического проникновения объекта через барьер превышает возраст Вселенной от Большого взрыва. Но это невероятное
событие теоретически может произойти и завтра.
Брак скептицизма и чуда ˙ 369
вы будете смеяться над «чушью», не вникая в нее, то никогда
не познакомитесь с великими открытиями, разъясняющими нам
законы, которые управляют Вселенной.
Если вы — скептик и только скептик, новым идеям до вас
не достучаться. Вы превратитесь в угрюмого мизантропа,
убежденного, что миром правит абсурд (для такого вывода
данных хватает). Поскольку великие открытия, раздвигающие
границы научного знания, случаются редко, ваше разочарование вроде как оправдано реальным опытом. И все же время
от времени новая идея попадает в точку, оказывается и мощной, и удивительной. Если вы замкнетесь в бескомпромиссном
скептицизме, то упустите (или даже осудите) революционные
открытия науки, вы остановитесь на пути понимания и прогресса. Нет, от скептицизма в чистом виде пользы мало.
В то же время наука нуждается в крепком, бескомпромиссном скептицизме, поскольку большинство идей и в самом
деле ошибочны, а отделить зерна от плевел мы можем лишь
методом критического эксперимента и анализа. Доведите свою открытость до степени легковерия, не оставьте себе
ни на грамм скептического чутья, и вы не сумеете отличить
многообещающую идею от бессодержательной. Некритически
воспринимать любую мысль, идею, гипотезу равносильно полному неведению: идеи противоречат друг другу, и лишь скептический анализ позволяет сделать выбор. Поверьте: не все
идеи равноценны. Некоторые и впрямь лучше других.
Наука — правильная смесь этих двух типов мышления. Настоящий ученый умеет и то и другое. Он ведет сам с собой бесконечный диалог, выдумывая новые идеи и систематически их критикуя. Большинство таких идей он никогда не предъявит миру.
Лишь те, что пройдут строжайшую внутреннюю цензуру, ученый
отдаст на критический разбор всему научному сообществу.
Из-за привычки к упорной самокритике и взаимной критике и принципа полагаться на эксперимент как главный довод
в споре между гипотезами, ученые стесняются рассказывать
о тех моментах, когда зарождается невероятная догадка,
и самого завзятого скептика охватывает чувство изумления,
370 ˙ Мир, полный демонов
даже благоговения перед чудом. А жаль, что об этом молчат:
эти редкие мгновения прорыва как раз и придают человеческое измерение научной работе.
Никто не может быть открыт или скептичен на 100%.
Где-то у каждого проходит граница*. Китайская пословица напоминает: «Лучше превзойти меру в доверчивости,
чем в недоверии», но эта пословица принадлежит к той крайне консервативной эпохе, когда стабильность ценилась превыше свободы, а правители были весьма заинтересованы в том,
чтобы традиции не пересматривались. Большинство ученых,
скорее всего, предпочитают переборщить с недоверчивостью,
нежели с доверием. Впрочем, и то и другое не дается без труда.
Ответственный, последовательный, принципиальный скептицизм — это определенный образ мышления, который усваивается лишь благодаря сознательной и упорной практике.
Доверчивость — или лучше «открытость», «чувство изумления» — тоже не появляется сама собой. Открытость непривычным идеям — будь то в физике или в общественных науках —
подразумевает понимание этих идей. Открытость идеям, которых даже не понимаешь, — бессмыслица какая-то.
И скептицизм, и свежее чувство изумления — навыки, которые требуют практики, отработки. И государственное образование должно быть нацелено главным образом на то, чтобы
гармонично соединить этих «партнеров» в сознании каждого
школьника. Пусть бы СМИ рекламировали такое семейное блаженство, и в особенности пусть прославляет его телевидение.
Представьте себе человеческое общество, в котором этот «брак
неба и земли» состоялся: всем знакомо чувство чуда, все щедро
раскрываются навстречу любой новой идее и ни одну гипотезу не отбрасывают, если нет на то существенных причин, однако предъявляют строжайшие требования к доказательствам
(и это для них тоже вторая натура), причем с не меньшей суровостью проверяют те концепции, которые лично им дороги,
чем те, которые они могли бы отвергнуть равнодушно.
* В иных случаях скептицизм и вовсе глуп: например, при изучении орфографии.
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]