Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Методологические и эвристические возможности современных конвенционально-коммуникативных теорий в исследовании легитимации правовых норм. Монография
.pdf
3.1. Проблемы легитимации правовых норм в российском публичном праве…
121
тенденцией к «параду суверенитетов», ярко проявившееся в 1993–1996 гг.
Наибольшее распространение получили следующие отступления от Конституции РФ, закрепленные в конституциях и уставах субъектов федерации,
прямо искажавшие суть и правовой смысл федерализма:
1. Закрепление в конституциях и уставах субъектов РФ в 1993–1994 гг.
статуса «суверенных государств» в составе России. Правовое положение
субъекта федерации уже с необходимостью предполагает ограничение его
статуса. В строгом юридическом смысле такой субъект является государствоподобным образованием, что и предусмотрено Конституцией РФ 1993 г.
Все важнейшие полномочия в сферах государственного и социально-культурного строительства, экономики и финансов отнесены к непосредственному ведению РФ, либо к предметам совместного ведения федерации и ее
субъектов. Что же касается статуса «суверенных государств» в составе РФ,
предусмотренного конституциями Бурятии, Удмуртии, Татарстана и Дагестана указанного периода, то такое положение вещей свойственно скорее
конфедеративной форме государственного устройства.
2. Имелись отдельные примеры закрепления в уставах субъектов фе-
дерации статуса «государственно-правового образования», не только не
предусмотренного Конституцией РФ, но и лишенного всякого рационального смысла, поскольку государство без права есть нонсенс само по себе.
Это было тем более показательно, что Конституция РФ 1993 г. провозглашала Россию именно правовым государством. Тем не менее упомянутые
выше уставы Ставропольского края и Оренбургской области содержали
именно такие формулировки. Базой для попыток юридического обоснования подобных притязаний на значимость является упоминание в частях 1
и 4 ст. 5 Конституции РФ принципа равноправия субъектов федерации. Однако из него логически не следует, что эти субъекты равны между собой
именно как «государственно-правовые» образования.
3. Органы законодательной власти субъектов федерации различались
по виду и компетенции. Если в краях, областях, городах федерального значения, автономных областях и округах они создавались в виде Государственной (областной) думы или Законодательного собрания, то в республиках они часто именовались Народными собраниями (Парламентами).
При этом упускалось из виду, что парламент по своему смыслу и выполняемым функциям является составной частью характерной для правового
Глава 3. Проблема легитимации правовых норм и опыт правоприменения
122
государства системы разделения властей и законодательным органом суверенного государства. Последнее обстоятельство явно не характерно для
субъектов федерации даже при максимально возможной их автономии от
федерального центра.
4. Структура представительных органов субъектов также отличалась
разнообразием. Так, собрание Свердловской области в 1993 г. состояло из
областной Думы, избираемой на основе системы пропорционального представительства и палаты представителей, избираемой на основе мажоритарной системы относительного большинства по избирательным округам
(ст.29 Устава Свердловской области). Однако подобное расширение прерогатив субъектов препятствовало достижению единства правовой системы
страны. Принцип верховенства федерального законодательства означает,
прежде всего, высшую юридическую силу и прямое действие Конституции
РФ 1993 г. на всей территории России. Это же относится к федеральным
конституционным и федеральным законам. Однако в некоторых республиках (Ингушетия) предусматривалась даже некая особая процедура вступления в силу федеральных законов, напоминающая их ратификацию республиканским представительным органом (ст.60).
Кроме того, конституции и уставы субъектов федерации, так же как
и федеративная Конституция, закрепляют принцип разделения властей на
законодательную, исполнительную и судебную, но конституционное законодательство субъектов не всегда было последовательно в его осуществлении. Во многих республиках Президент являлся не только формальным
главой субъекта федерации, но и главой исполнительной власти, тогда как
прерогативы Правительства в этом случае значительно ограничены. В Дагестане, например, правительство вообще не обладало статусом органа исполнительной власти. Согласно Конституции Республики Дагестан 1994 г.
оно было исполнительно-распорядительным органом государственной власти (ст.103). Наиболее жесткая централизация исполнительной власти была
предусмотрена в рассматриваемый период в Калмыкии – ее президент в
действительности являлся ключевым элементом исполнительной власти,
он обладал статусом главы республики, высшего должностного лица и
главы исполнительной власти(ст. 25 Степного Уложения).
Коллегиальное руководство исполнительной властью было зафиксировано конституцией Республики Удмуртия, в которой не был предусмотрен
3.1. Проблемы легитимации правовых норм в российском публичном праве…
123
статус должностного лица, обладающего полномочиями главы государства
или главы исполнительной власти. Исполнительную власть осуществляло
Правительство, причем прерогативы его Председателя были ограничены организационными функциями1.
Еще один круг проблем можно условно обозначить как вопросы пра-
вового взаимодействия территориальных органов министерств и ведомств
и федеральных органов исполнительной власти. В соответствии с ч. 1 ст. 78
Конституции РФ, в которой отражены основы конституционного статуса
территориальных органов, они создаются в субъектах федерации по инициативе соответствующего федерального органа исполнительной власти.
Однако в период формирования правового государства возникали проблемы разграничения компетенции территориальных органов, а также их
взаимоотношения с органами субъектов федерации. Зачастую были не урегулированы порядок их создания, реорганизации и ликвидации, а также
процедура назначения и освобождения от должности глав ведомств.
Сложнейшей конституционной проблемой стало и то, что субъекты
федерации неправомерно расширяли свои прерогативы в сфере правовой
деятельности. К примеру, за главами исполнительной власти субъектов федерации закреплялись полномочия по осуществлению контроля за деятельностью территориальных органов федеральной исполнительной власти.
Однако содержание контрольных функций и правовые последствия их осуществления не определялись юридически.
Некоторые республиканские конституции включали особый порядок вступления в силу федеральных законов и подзаконных актов. Так, в
Конституции Дагестана содержалось положение, в котором предлагалось
приостанавливать и опротестовывать федеральные правовые акты в том
случае, если они противоречат суверенным правам Республики. Также в
ст.65 содержалось положение об исключительной компетенции республиканских государственных органов реализовывать нормативно-правовые
акты на ее территории.
Статьи 71 и 72 Конституции РФ 1993 г. определяют лишь федераль-
ную компетенцию и полномочия, отнесенные к совместному ведению Федерации и ее субъектов. По существу, единственным правовым источником,
1
См.: Агапов А. Б. Федеральное административное право России (курс лекций). М.:
Юрист, 1997. С. 102–117.
Глава 3. Проблема легитимации правовых норм и опыт правоприменения
124
закрепляющим предметы ведения субъектов федерации, являются конституции и уставы самих субъектов. При этом большинство конституций респуб-
лик в составе федерации не определяют полномочий, отнесенных к их ведению. Отсутствие в конституциях и уставах предписаний, закрепляющих
предметы ведения и полномочия, отнесенные к исключительному ведению
субъектов, фактически свидетельствуют об отсутствии правовой основы для
создания и деятельности органов исполнительной власти субъектов.
Таким образом, проблема легитимации правового порядка в указан-
ных примерах имеет ярко выраженный содержательно-нормативный и мировоззренческой характер. В первом случае притязание на единообразие
требований вызвано необходимостью единства политико-правовой системы федеративного государства, которая соответствовала бы принципам
правильности и законности. Однако проанализированный выше законотворческий опыт построения федеративных отношений в России в
1993−1996 гг. оказался весьма показателен. Рационализованные мировоззренческие принципы жизненного мира в представлении конкретных социальных групп и в особенности региональных политических элит, будучи
воплощены в реальной политической практике, оказались далеки от ценностей федерализма в том смысле, как это понятие трактуется в современной
политико-правовой теории.
Ценности, которые закрепляются в нормах права, есть отражение общих представлений общества о том, что для него значимо. В этом отношении
Ю. Хабермас справедливо отмечает, что «в той мере, в какой культурные
традиции и процессы социализации становятся рефлексивными, логика этических и нравственных вопросов, основанная на структурах взаимопонимания, становится сознательной. Без поддержки критическими религиозными
или метафизическими мировоззрениями практические ориентации, в конечном счете, основанные на аргументации, то есть на рефлексивных формах
коммуникативного действия могут выиграть»1. Таким образом, «поскольку
легитимность самого закона питается от коммуникативных действий, процесс законотворчества является фактическим местом социальной интеграции»2. Идеальный дискурс, основанный на согласованности, формирует
1
См.: Habermas J. Faktizitat und Geltung // Acta social. Oslo, 1994. Vol. 37. № 1. S. 127. Vgl.
auch Tobias Lieber: Diskursive Vernunft und formelle Gleichheit. S. 14–15.
2
Vgl. FG, S. 50 und Tobias Lieber: Diskursive Vernunft und formelle Gleichheit. S. 17–18.
3.1. Проблемы легитимации правовых норм в российском публичном праве…
125
контексты коммуникативного действия, поскольку субъекты права не смогут
даже представить себе намерение договорится о чем-то, если не основываются на общем языке, придавая идентичные значения используемых выражений1. Вневременной и внепространственный характер общих правил рационального дискурса позволяет привязать правила признания к любым
ситуациям. Ю. Хабермас подчеркивает, что «каждое притязание значимости выходит за рамки конкретной ситуации и указывает на идеальность за
пределами определенного социального пространства в определенное историческое время»2.
Более того, эта идеализация, присущая самому языку, приобретает
теоретико-действенный смысл, когда иллокутивные связующие силы речевых актов привлекаются для координации планов действий различных акторов. Напряженность между фактичностью и значимостью входит в мир правовых явлений через использование языка, ориентированного на понимание.
Особый содержательный механизм процесса правовой легитимации
связывает напрямую вопросы понимания закона отдельными социальными
группами, а также его нормативное воплощение в рамках действующей политико-правовой системы. Правотворчество как процесс задействует важнейшие институты публичной сферы. Характер их развития, а также соответствие притязаниям легитимного порядка являются показателями демократизации и открытости государства как единого организма. Однакоодной
из возможностью институционального развития общества является достижение консенсуса не только в понимании значений, но и что наиболее
важно, смыслов, которые являются модусами рефлексивного восприятия
каждым из субъектов деятельности.
Ситуация, возникшая в РФ в 90-гг. XX в. в области административного правотворчества, явилась яркой иллюстрацией необходимости коммуникативной легитимации права, основанной именно на разделяемых
смыслах. Отмеченные выше несоответствия положений Конституции РФ
1993 г. и конституций республик в составе РФ могут быть лишь отчасти
объяснены несогласованностью действий органов законодательной власти
и недостаточным опытом молодого государства в сфере нормативно-правового обеспечения государственного устройства. Отсутствие единого
1
Vgl. FG, S. 50 und Tobias Lieber: Diskursive Vernunft und formelle Gleichheit. S. 35.
2
Vgl. FG. S. 30–31.
Глава 3. Проблема легитимации правовых норм и опыт правоприменения
126
понимания закона и наделение его собственными, отличными от общепринятых, смыслами на уровне субъектов федерации, приводило к многочисленным юридическим коллизиям. Текстуальная природа права ограничивала
применение норм в рамках конкретного, формализованного толкования.
Специальные принципы конституционализма в практике Конституционного суда РФ также могут стать показательным дополнением в построении общей картины обоснования роли коммуникации. В практике
указанного суда получило закрепление требование правовой определенности в качестве одного из важнейших критериев конституционности нормативно-правовых актов. Общеправовой критерий определенности, ясности
и недвусмысленности правовой нормы вытекает из конституционного
принципа равенства всех перед законом и судом (ч.1 ст.19 Конституции
РФ), поскольку такое равенство может быть обеспечено только лишь при
условии единообразия понимания и толкования нормы всеми субъектами
права и правоприменителями1. Также Конституционный суд РФ сформулировал развернутые пояснения принципа соразмерности как критерия правомерного правового регулирования прав и свобод человека и гражданина. Согласно его решениям, все ограничения конституционных прав и свобод
должны быть соразмерны (пропорциональны) целям таких ограничений.
Публичные интересы Конституции РФ могут быть оправданы,
только если такие ограничения отвечают требованиям справедливости, соразмерности, пропорциональности и необходимы для защиты конституционно значимых ценностей.
Также следствием национальной практики конституционного правосудия стало появление в отечественном законодательстве принципа правовой безопасности. Этот принцип стал базовым при определении механизмов и пределов пересмотра судебных решений, вступивших в законную
силу, не говоря уже об оценке законности правоприменительных актов.
Еще одним специальным принципом, который получил свое обоснование в конституционной судебной практике, стал принцип баланса публичных и частных интересов2. Конституционный суд РФ существенным
1
См.: Бондарь Н. С. Судебный конституционализм в России в свете конституционного
правосудия. М.: Норма, 2011. С. 251.
2
См.: Бондарь Н. С. Судебный конституционализм в России в свете конституционного
правосудия. М.: Норма, 2011; СЗ РФ. 1996. № 50. Ст. 5679.
3.1. Проблемы легитимации правовых норм в российском публичном праве…
127
образом конкретизировал общие подходы к обоснованию данного принципа. В частности баланс частных и публичных интересов стал его непосредственной частью. Наконец, судебная практика формирует нормативноправовую основу для обоснования в качестве относительно самостоятельного принципа конституционализма требование добросовестности правореализации и недопустимости злоупотребления правом. Данное явление
выходит за пределы позитивистского понимания, так как само понятие злоупотребления основывается на мировоззренческих принципах1.
Деятельность Конституционного суда РФ отражает необходимость
вовлечения более широкого круга лиц в процесс складывания действенных
правовых механизмов в РФ. Истинность знания о норме права достигается
путем установления ее смысла, соответствующего намерению законодателя, изложенному в тексте нормы права. Будучи субъективной по своему
источнику, норма права становится объективной в процессе правоприменения. Именно снею субъекты конкретных правоотношений сообразуют
свое поведение, учитывают ее требования и выбирают тот или иной вариант юридически значимого поведения.
В этом смысле перед законодателем, как правило, встают три эври-
стические задачи:
• сформулировать эффективно действующие нормы права;
• создать надежный механизм их реализации в конкретных правоот-
ношениях;
• согласовать законодательные новеллы с системой действующего
законодательства2.
Заметим, что роль законодателя в правоприменительной деятельно-
сти связана с тем обстоятельством, что он переводит теоретическое положение закона в фактическое его воплощение и тем самым стремится к совершенствованию правового бытия. Однако он не является единственным
источником подобного рода деятельности. Созданный человеком материальный мир можно рассматривать как воплощение материализованного знания. При этом законотворчество не является непосредственным актом познания объективной реальности. Нормы и правоотношения порождаются ею и
1
См.: Крусс В. И. Злоупотребление правом. Учебное пособие. М., 2010.
2
См.: Сырых В. М. Логические основания общей теории права. М., 2004. С. 320–321.
Глава 3. Проблема легитимации правовых норм и опыт правоприменения
128
являются отражением универсальных ценностей и ориентиров для предметного мира права.
Большинство отечественных теоретиков права исходят из допущения о том, что истинность норм права вполне обеспечивается следованием
следующим базовым положениям:
• правилам законодательной техники в отношении точности и опре-
деленности нормативно-правовых предписаний, научной обоснованности,
отсутствию пробелов и соответствию нормам Конституции РФ;
• положениям юридической теории и иных областей обществозна-
ния, раскрывающих объективные закономерности функционирования и
развития общественных отношений;
• правилам логики и грамматики.
Чтобы располагать подлинными нормами, с точки зрения сторонников позитивистского правопонимания, достаточно удостоверится в том,
что текст нормативно-правового акта является, официальным, т.е. имеет
необходимые реквизиты, помещен в источниках официального опубликования либо представляет собой оригинал1.
С точки зрения современной философии права, предложенных формальных признаков правильной интерпретации нормы права недостаточно.
Коммуникативный подход к праву, при всех его культурологических обобщениях, ориентирует исследователя не только на внешние закономерности
нормы, но и задает смысловые значения. В свою очередь, притязания на
значимость, правильность и правдивость, предложенные Ю. Хабермасом,
также не являются исчерпывающими категориальными признаками, которые отличают легитимные нормы от нелегитимных. Правотворчество
представляет собой многогранный и многосторонний процесс, поэтому в
нем есть место и для формальных процедур, которые придают норме общеобязательный характер и обеспечивают ее государственным принуждением. Без этого сложно было бы отделить правовую норму от иных социальных норм.
Однако безусловная констатация юридического факта, обличенного в
форму нормы права, приводит, как было отмечено ранее, к серьезным юридическим коллизиям. Однозначное понимание правовой нормы достигается
1
См.: Сырых В. М. Логические основания общей теории права. М., 2004.
3.1. Проблемы легитимации правовых норм в российском публичном праве…
129
постепенно не только профессиональным сообществом, хотя и здесь не всегда находится единство интерпретации. Рационализация жизненного мира
субъектов права достигается путем их постепенного вовлечения в действующие политико-правовые механизмы. Когда мифы и традиции замещаются общезначимой ориентацией на рационализированный порядок, тогда
общество достигает открытого взаимодействия.
Причины, по которым административный порядок РФ сложился не
сразу, тесно связаны с отсутствием в российском обществе разделяемых
большинством принципов государственного строительства, а также, что видится еще более важным, проблемами правосознания. Э. Соловьев справедливо отмечает, что «правосознание – это ориентация на идеал правового государства, которое имеет этически безусловный характер и уже в данный момент определяет практическое поведение человека как гражданина. Это значит, что, хотя правового государства еще нет, человек начинает жить так, как
если бы оно уже утвердилось. Он вменяет себе в обязанность следовать таким установлениям, которые соответствуют понятиям строгого права и правового государства, и отказывается подчиняться тем, которые несут на себе
явную печать неправового (патерналистского и авторитарно-бюрократического) ведения государственных дел»1. Формирование правосознания в российском обществе – процесс мучительный и трудный, тем более что наше
государство находится в самом начале этого пути. Формальный характер
права напрямую связан с его действительным воплощением, что признают в
качестве принципы даже сторонники позитивизма. Однако идея права
должна отражать нацеленность на справедливость, свободу, равенство,
т.е. нести гуманистический смысл правового государства. При всех противоречиях процесса принятия Конституции РФ 1993 г., тем не менее, она содержит в себе многое из достижений либеральной гуманистической мысли.
«Парад суверенитетов» республик в составе РФ в 1993–1996 гг. и
стремление подчеркнуть собственную исключительность приводили к множествам нормативных противоречий, которые изменили смысл норм, заложенный в Основной закон изначально. Р. Алекси описал эту стадию при помощи тезиса об отраженной в норме права социальной действительности2.
1
См.: Соловьев Э. Правовой нигилизм и гуманистический «смысл права». Квинтэссенция.
М., 1990. С. 233.
2
См.: Алекси. Р. Понятие и действительность права. М., 2011.
Глава 3. Проблема легитимации правовых норм и опыт правоприменения
130
Он показал, что даже правильное по содержанию и надлежащее по форме
правовое установление может приводить к неправовому результату. Абстрактная, формальная норма сама по себе не является прямым руководством к безусловному правоприменению, так как ее восприятие субъектами
никогда не сводится к пассивному копированию.
В свое время Г. Кельзен наглядно показал, что через акт осмысления
правового опыта и правовых знаний могут быть выяснены внешние рамки,
указывающие на пределы возможных интерпретаций. Эти рамки определяют
своего рода допустимые «границы толкования формулировок текста», но не
конкретное значение нормы для отдельного случая, подлежащего решению1.
В свою очередь, судья тоже не сможет интерпретировать норму как единственно правильное решение. Р. Дворкин прекрасно иллюстрирует его роль
образом «идеального судьи Геркулеса»2. Он обладает правильным моральным чутьем, неограниченными познаниями в области права и беспрепятственно может выносить правильные решения3.Однако именно этот тезис
его философии права является самым спорным, в том же смысле, как габитус
П. Бурдье является только частью осмысления нормы права.
Главным критерием нового правопонимания является процесс
именно рефлексии субъекта правотворчества в ходе коммуникативного
взаимодействия в соответствии с рациональными принципами. При этом
важно заметить, что норма права должна содержать идеальную интенцию
для выхода за пределы всех частных значений. Универсализация понимания должна стать процедурным требованиям при обсуждении правовой
нормы, которая направлена на разрешение противоречий. Следование
этому правилу должно сопровождаться рациональной критикой в поиске
лучшего аргумента. Эти абсолютные условия формируют новые стандарты
рациональной критики (в духе критического конвенционализма) как нового более рационального правопонимания.
Ю. Хабермас формулирует важнейшую проблему возникновения социального порядка как согласование планов деятельности субъектов.
1
См.: Kelsen H. Eine Rechtslehre Einleitung in die rechtswissenschaftliche Problematik. 1934.
S. 94–95.
2
Дворкин Рональд (1931–2013) – американский и британский юрист, философ и теоретик
права. Создатель концепции «права как честности» (law as integrity).
3
См.: Дворкин Р. О правах всерьез; Пер. с англ. ред. Л. Б. Макеева. М.: «Российская поли-
тическая энциклопедия» (РОССПЭН), 2004.
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]