Добавил:

ivanov666 Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.

Вуз:

Башкирский Государственный Аграрный Университет

Предмет:

[НЕСОРТИРОВАННОЕ]

Файл:

Методологические и эвристические возможности современных конвенционально-коммуникативных теорий в исследовании легитимации правовых норм. Монография

.pdf

Скачиваний:

Добавлен:

07.09.2026

Размер:

1 Мб

Скачать

☆

<<< < Предыдущая 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 1112 / 1812 13 14 15 16 17 18 > Следующая >>>

2.2. Коммуникация как критерий правовой легитимации

111

первую очередь как возможность сложных предпосылочных действий. Именно так рассматривают его сторонники делиберализма, и именно здесь существует возможность рационального правового дискурса в том смысле, как его понимает Ю. Хабермас.

Однако противники такого универсалистского подхода к определе-

нию критериев легитимации есть и среди сторонников неклассического понимания права. Так, И. Л. Честнов полагает, что равноправие и формальное равенство субъекта права в содержательном плане всегда контекстуально. Подобные критерии легитимации правового порядка всегда опосредованы социально-культурным своеобразием исторической эпохи, господствующей в данном социуме. Кроме того, очень важно подчеркнуть влияние психических стереотипов межличностного восприятия. Другой понимается в традиционном мышлении не как равный, а как чужой. Для того чтобы преодолеть эту разобщенность, необходим диалог. С позиции постклассической методологии легитимность права не статистическая данность, а процесс или механизм постоянного взаимодействия с населением1.

Вопрос о критериях легитимности правовых норм в современных

неклассических направлениях правовой науки решается в нескольких направлениях. Первое из них представлено в рамках делиберальной (интерсубъективной) теории. Под интерсубъективностью правовой легитимации понимается комплекс общезначимых выдвинутых требований и положений. Так, отечественный исследователь указанной проблемы А. Н. Павленко отмечает, что общезначимость – это наделение одного и того же понятия тождественным смыслом и равным объемом разными субъектами познания. Также под интерсубъективностью понимается согласие большинства понимать под каким-либо положением то, что имеет общий смысл и значение2. В свою очередь, интерсубъективность может отражаться в теории легитимации двумя способами:

Во-первых, как представление о социальном взаимодействии, осно-

ванное на исследовании институциональной структуры социума и отражении их в различных социальных группах.

См.: Честнов И. Л. Парадоксы легитимности права в ситуации постмодерна // сборник

трудов Международной научной конференции (Воронеж, 10–11.06.2015 г.).

См.: Павленко А. Н. Пределы интерсубъективности (критика коммуникативной способ-

ности обоснования знания). СПб.: Алетейя, 2012.

Глава 2. Право в системе коммуникации

112

Во-вторых, как форма, воплощающая тип социального взаимодей- ствия, представленного в делиберальной демократии1.

Второе направление в решении вопроса о критериях легитимности правовых норм, обычно ассоциируется с критико-дискурсивной концепцией легитимности права. В своем постклассическом понимании методология дискурс-анализа исходит из необходимости выявления механизмов власти в социальных практиках с помощью анализа текстов и использования языка. Так, Р. Вудак выделяет следующие принципы критического дискурс-анализа:

• рассматривает лингвистический характер социальных и культур-

ных процессов и структур;

• исследует власть в дискурсе и власть над дискурсом;

• анализирует связь общества и культуры с дискурсом, формируе-

мым ими, и в то же время конституирует наличие самого дискурса.

Кроме того, Р. Вудак показывает, что:

• использование языка может быть идеологическим. Чтобы опреде-

лить это, необходимо проанализировать тексты и исследовать их интерпретацию, восприятие и социальное влияние;

• дискурсы носят исторический характер и их можно рассматривать

только в контексте;

• связь между текстом и обществом носит социо-когнитивный ха-

рактер;

• критический дискурс-анализ подразумевает систематическую ме-

тодологию и связь между текстом и его социальными условиями, идеологиями и отношениями власти;

• интерпретация всегда динамична и открыта для новых контекстов

и новой информации2.

Что касается позиции М. А. Беляева, то в данном случае он соглашается с точкой зрения И. Л. Честнова о необходимости вовлечения в обсуждение правовой нормы как можно большего количества субъектов из числа заинтересованных в исполнении данной нормы. По их мнению,

См.: Беляев М. А. Теория легитимности правовых норм и современные методологические стандарты социальной науки. Электронный ресурс. Режим доступа: http://www.vestnik.vsu.ru/pdf/philosophy/2015/01/2015-01-01.pdf.

См.: Woodak R. Disorders of Discourse. L., 1996. P. 17–20.

2.2. Коммуникация как критерий правовой легитимации

113

вовлеченность и взаимное признание могут стать критериями легитимации правовых норм. Однако следует помнить, что самоограничение субъектов права в результате рационального выбора не достигается безболезненно. Таким образом, коммуникативная легитимация, с точки зрения И.Л. Честнова, предполагает диалогический характер принятия значимых норм. Приемлемый характер правовых норм обусловлен не только строгим соблюдением процедуры в процессе их принятия.

Если речь идет о правовой норме, то в этом случае признаками ее

легитимности будут также формальное равенство и вовлечение в указанный процесс как можно большего количества участников.

* * *

Таким образом, понятие коммуникации как одного из ключевых

критериев легитимации правовых норм, еще не получило окончательного закрепления в современной правовой теории. Что же касается философии права, то и в этой области знания рассмотренное выше понятие не имеет однозначного понимания, будучи по-разному определяемо как сторонниками правового позитивизма, так и приверженцами неклассических подходов. Поиск новой рациональности в отношении понятия коммуникации как одного из критериев легитимации правовых норм, постепенно приводит к новым векторам его обоснования. В поисках нового комплекса критериев легитимации правовых норм, находящегося за пределами традиционного для отечественной правовой науки позитивистского правопонимания, современная российская наука теории права основывается на концептах феноменологии, герменевтики и социологического конструктивизма, достаточно детально разработанных в западной философии права в последние полвека. Указанные концепции объединяет ярко выраженный интегративный характер, вследствие чего научные результаты, полученные в процессе реализации новых подходов к проблеме определения критериев легитимации правовых норм, в последнее время подвергаются все более системной критике. Вероятно, профессиональное научное сообщество, вовлеченное в детальное исследование заявленной проблематики, со временем найдет способ отказаться от синтетических универсальных концепций в пользу локальных, ориентированных на частные проблемы правовой онтологии. В этом отношении кажется предпочтительным, чтобы онтологические начала,

Глава 2. Право в системе коммуникации

114

необходимые для построения правовой системы, были основаны на принципах взаимного пересечения правовых идей и юридического плюрализма.

Новая рациональность, рассматриваемая в качестве критерия леги-

тимации правовых норм, позволяет также учитывать идеологическую нагруженность знания о праве. Подобная нагруженность юридических фактов, исследуемых в контексте теории коммуникации, предполагает дифференцированное отношение к проблемам онтологии права. Это важно подчеркнуть особо, поскольку право как нормативная система содержит в себе иррациональные компоненты, связанные с рациональными ожиданиями индивидов от результатов имплементации правовых норм в социальной практике. Именно сочетание рациональных элементов догмы права и иррациональных ожиданий индивидов, основанных на допущении, в соответствии с которым правомерное поведение индивидов не выводится из юридических фактов напрямую, а лишь имеет определенное отношение к этим фактам, составляет онтологическую основу права и наполняет ее смыслом.

Однако следует помнить, что высказанное выше допущение может

оказаться эвристически значимым только при наличии некоего комплекса критериев легитимации правовых норм, приемлемого как для сторонников правового позитивизма, так и для приверженцев неклассических подходов к онтологии права. В качестве таких критериев могут рассматриваться концепты притязания на значимость (как в концепции Ю. Хабермаса) или формального равенства (как в построениях либертарно-юридической кон- цепции права В. С. Нерсесянца). Кроме того, с разной степенью полноты и обоснованности на роль таких критериев могут претендовать концепты

правильной аргументации юридического дискурса Р. Алекси или дискурсанализ в концепции И. Л. Честнова.

Это не значит, что все указанные критерии будут в одинаковой степени разделяемы всеми участниками правоотношений, или в каждом конкретном случае предпочтение будет отдаваться одному из них. Однако некая общая направленность на необходимость отыскания комплекса критериев легитимации правовых норм для каждого реально существующего правоотношения, к тому же разделяемая всеми его участниками в ходе процедурно организованного дискурса, представляется более рациональной, нежели правовая система, построенная без учета критериев формального равенства и притязания на правильность. Всякая нормативная система

2.2. Коммуникация как критерий правовой легитимации

115

включает в себя не только условия применения нормы, ее содержание и санкции, которые следуют за нарушение правовых предписаний (с чем легко согласились бы сторонники правового позитивизма). К этой структуре с необходимостью присоединяются отсылки, фикции и исключения, поскольку право как система норм содержит в себе не только формальный, но и содержательный момент (идею справедливости как метафизическое явление). Центром правовой системы выступают подвижные объекты, которые формируются в процессе правовой коммуникации. Собственно коммуникация как процедура легитимирует отношения в праве, поскольку изменяется вместе с самим правом. М. А. Беляев справедливо отмечал, что «правовая система это и есть рациональные и иррациональные практики, а не структурно оформленные проскрипции»1.

Наконец, особо следует отметить роль дискурса в публичной сфере.

Он находит свое воплощение в сохранении автономии участников правоотношений к государственной власти, а также в институтах гражданского права, основанных на принципе автономии воли. Но сам по себе дискурс станет малозначимым, если не уделять должного внимания правилам и регламентациям, необходимым для его проведения и получения социально значимых результатов. Рассмотренные выше коммуникативные теории сводят эти правила к положениям о том, что дискурс есть результат многочисленных интеракций, приобретающий форму и устойчивость благодаря непрерывной циркуляции внутри определенного сообщества. Кроме того, дискурс определяем как рационально сконструированное качество, представляющее собой ситуативную рефлексию в отношении процессов согласования множества автономных волеизъявлений.

Что же касается самой теории легитимации правовых норм, то она

также имеет определенные методологические стандарты, которые позволяют определенным образом интерпретировать ее базовые понятия. В итоге эмпирические факты, на которых базируется взаимное признание норм права, сохраняют свою относительную независимость от мировоззренческих установок. Поскольку суждений о фактах в определенных случаях может оказаться недостаточно для объяснения ряда явлений, над фактуальными

Глава 2. Право в системе коммуникации

116

суждениями неизбежно «надстраиваются» суждения о ценностях и смыслах. В свою очередь правовые принципы выполняют консолидирующую функцию, позволяя выделять комплекс критериев, обеспечивающих процесс легитимации и взаимного признания значимости правовых норм в ходе рационально организованного дискурса, базирующегося на общепризнанных правилах юридической процедуры.

Таким образом, коммуникация как критерий правовой легитимации

представляет собой комплексную философско-правовую проблему. Во-первых, будучи процессом, направленным на должное поведение субъектов, коммуникация играет роль арбитра для правового дискурса, посредством которого выбирают наилучший аргумент. Во-вторых, коммуникация дополняет право моральными основаниями, поскольку последние исходят от субъекта. В-третьих, коммуникативное действие опирается на рациональные требования, которые в свою очередь им же и вырабатываются. Процедура только тогда рациональна, когда соответствует коммуникативным требованиям правильности, правдивости и значимости. Содержательная легитимация права возможна только внутри общества, в котором его группы открыты для диалога, а также заинтересованы не столько в своих стратегических целях, сколько в достижении согласия на основе признания наилучшего аргумента. При этом правовая форма, которая охватывает процедурные механизмы, должна строиться на принципах формального равенства, справедливости и свободы.

2.2. Коммуникация как критерий правовой легитимации

117

ГЛАВА 3

ПРОБЛЕМА ЛЕГИТИМАЦИИ ПРАВОВЫХ НОРМ

И ОПЫТ ПРАВОПРИМЕНЕНИЯ

3.1. Проблемы легитимации правовых норм в российском

публичном праве и коммуникативные противоречия в теории

права и правоприменения

Отказ от универсальных категорий в объяснении феноменов права

стал одной из отличительных черт развития правовой науки в XX в. Философия права не является в строгом смысле внутренне обособленной от остальной правовой науки. Идеальная сущность (образ права), правовая политика и правовая доктрина находятся в единстве в том отношении, что исходят из необходимости согласования своих норм. Результатом этой согласованности является правовой порядок и легитимность государственной власти. Большую роль в этом процессе, как уже было отмечено выше, играет речевое высказывание и смысл, который в нем отражен. Непосредственный же предмет правового суждения всегда соотносится с конкретным содержанием тех установок правосознания, которыми располагает субъект права. Развитие правовых институтов, в свою очередь, тесно связано с правосознанием субъекта и происходит на основе онтологических оснований юридической регламентации его бытия. Если же субъект не соотносит высказывание, претендующее на то, чтобы стать формально определенным правилом, с общепризнанным правовыми ценностями и критериями, он тем самым не наделяет их правовым смыслом, что делает его заявления беспредметными.

В контексте высказывания всегда есть некоторый знак, который

определяет формальные требования для следования правовой норме как властному долженствованию. При этом А. Р. Лурия указывает на особую роль значения как устойчивой системы обобщений, стоящую за словом. Значение, одинаковое для всех субъектов, представляет собой систему, глубина которой может иметь не только разную обобщённость, но и разную широту охвата обозначаемых предметов, сохраняя при этом некоторое

Глава 3. Проблема легитимации правовых норм и опыт правоприменения

118

общее «ядро»1. С философско-методологической точки зрения это означает, что претензии правовой науки на открытие неких всеобщих норм и правил, претендующих на универсальную значимость, дополняются необходимостью исследовать не только сами нормы, но и правила их применения и интерпретации, а также способы формирования универсально значимых форм смыслообразования. Коммуникативное действие, направленное на достижение лучшего аргумента в ходе дискурса, тем не менее, процесс противоречивый. Обусловленное семантической природой, подобного рода действие содержит ориентацию на безусловную значимость, однако не может учитывать фактическое положение дел. Стремление к изменениям продуцирует постоянное напряжение между этими двумя условиями интерпретации принимаемой нормы.

Внутренняя структура правовой нормы и ее взаимосвязь с коммуни-

кативным действием определяют ее особое значение в правовой системе. Роль нормы не ограничивается только социальной фактичностью. Ее фактичность – совершенно особого рода сознание субъекта, обусловленного рефлекторной природой. М. Мамардашвили в «Лекциях по античной фи- лософии» отмечал, на мой взгляд, важную не только для античной философии мысль, вполне отражающую современные проблемы, связанные с формированием общезначимых смыслов, достигаемых в процессе коммуникации. Он писал, что «в акте видения конкретных предметов (заключается требование) совмещения в своей голове противоположностей, что и позволит истинно видеть конкретные существующие предметы. И от этого бытие не станет предметом наряду с другими предметами, оно останется условием этих предметов»2.Так, демократия как образец правового порядка не может быть дана без «бодрствующего вертикального состояния достаточно большого числа людей»3. Для демократии необходимы субъекты, из которых она и выросла бы.

В этом отношении предметом анализа на соответствие юридической

нормы и предполагаемого смысла могут стать политико-правовые явления, выраженные в знаковой форме в российском и зарубежном правовом опыте. Так, политико-правовые институты РФ закладывались в 90-е гг.

Лурия А. Р. Язык и сознание. М., 1979. С. 53.

Мамардашвили М. Лекции по античной философии. СПб: Азбука, 2014. С. 100.

Там же.

3.1. Проблемы легитимации правовых норм в российском публичном праве…

119

XX в. под влиянием коренных политических и социально-экономических

изменений, происходивших в тот исторический период. Переход к новым основаниям современного российского государства осуществлялся посредством реформирования всех систем общества – экономической, политической, идеологической и культурной. Указанные изменения самым непосредственным образом затронули и российскую правовую систему. Новыми для нее стали принципы правового государства (Rechtsstaat), воплотившиеся в российской правовой доктрине под влиянием норм международного права и философско-правовых учений классического либерализма. Внешним выражением этих основополагающих начал стала концепция правового, демократического и федеративного государства, нашедшая свое наиболее полное отражение в Конституции РФ 1993 г.

В современном российском Основном законе как учредительном до-

кументе принципы правового государства раскрыты достаточно полно и широко, с учетом последних тенденций их теоретического осмысления и практического воплощения. Кроме того, Конституция РФ 1993 г. стала первым в истории страны документом, который вводил новые демократические принципы федеративного государственного устройства на всей территории РФ. Однако, как это часто случается с конституционными документами, содержащими не только правовые нормы, но и общие принципы, рассчитанные на обозримую историческую перспективу, исчерпывающее раскрытие правовых понятий и самая современная юридическая техника их оформления еще не гарантируют безусловного воплощения этих норм на практике. В этом отношении формальная определенность, так превозносимая позитивистами в качестве основополагающего признака права, не может скрыть то обстоятельство, что провозглашение нормы в теории и ее реализация на практике – не совпадающий по времени факт, а зачастую растянутый во времени процесс. Именно такая ситуация сложилась в РФ вследствие реформ 90-х гг. прошлого столетия. В процессе формирования новых правовых основ современного российского общества оказалось, что закрепленные в Конституции РФ 1993г. правовые принципы хотя и разделялись обществом в целом, однако их понимание отдельными социальными группами и политическими элитами не было однозначным. Ценности правового государства, получив свое формальное воплощение в основном законе страны, зачастую наполнялись различным смыслом, что в свою

Глава 3. Проблема легитимации правовых норм и опыт правоприменения

120

очередь приводило к серьезным правовым коллизиям. Философско-правовое значение этих коллизий состоит в том, что если формализованный правовой текст наделяется (или содержит потенциальную возможность наделения) различными смыслами, то образ права, заложенный в данном тексте, размывается. Кроме того, искажаются его аксиологические свойства.

Наиболее полным отражением сложившейся ситуации стал ряд про-

тиворечий конституционного характера в сфере государственного устройства. Конституция РФ 1993 г. определяла, что Россия является федерацией, построенной по национально-территориальному признаку. При этом субъекты федерации получили конституционно закрепленное право самостоятельно определять статус федеральных органов исполнительной власти на своей территории. Принятые в 1993–1996 гг. конституции и уставы субъектов РФ стали важнейшим этапом строительства федеративного правового государства в России. Указанные нормативные документы закладывали необходимые правовые предпосылки для дальнейшего развития федерации как сложно устроенного государства, поставившего своей целью реальное воплощение принципа господства права (rule of law) на всей его территории. Однако уже на первом этапе внедрения новых законов в жизнь стали возникать коллизии конституционного законодательства субъектов Российской Федерации и федеральной Конституции.

Правовой статус «суверенных государств» в составе РФ изначально

был закреплен в конституциях Бурятии (ст.1), Дагестана (ст.1), Татарстана (ст.1) и Удмуртии (ст.1). Статья 34 Устава Ставропольского края в его пер- воначальной редакции провозглашала «самостоятельность государственного образования, находящегося в федеративных отношениях с другими субъектами РФ». Эти противоречия во многом были обусловлены неопределенностью конституционного статуса республик в составе России. В соответствии с базовыми принципами федерализма автономия субъектов федерации, сколь бы широкой она ни была, не может пониматься как их полная самостоятельность в государственном контексте. Обладая некоторыми признаками государства (население, территория, символика, собственные органы законодательной и исполнительной власти), субъекты РФ, тем не менее, лишены суверенитета и ограничены федеральным правительством в осуществление внутренней и внешней политики. Однако осознание данной правовой коллизии пришло далеко не сразу и не могло быть объяснено только

<<< < Предыдущая 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 1112 / 1812 13 14 15 16 17 18 > Следующая >>>

Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]