Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Актуальные проблемы познания антропогенеза феноменологический анализ. Монография.pdf
дело вкуса, но лично мне интереснее разбираться с реальными фактами, чем
отстаивать ту или иную точку зрения. Хотя, конечно, претендовать на
полную беспристрастность я тоже не могу: некоторые теории мне нравятся
больше… например, теория полового отбора Дарвина и Фишера, теория
родственного отбора Гамильтона, гипотеза о ионогамии древних гоминид
Лавджоя, гипотеза Боулса о сопряженной эволюции войн и альтруизма. Но в
основном речь пойдет все-таки не о теориях, а о фактах. На многие вопросы,
ранее казавшиеся неразрешимыми, наука уже успела дать вполне
обоснованные и, по-видимому, окончательные ответы. Но там, где фактов
пока недостаточно, ученые вынуждены довольствоваться более или менее
спорными теоретическими построениями. При этом, как правило, они
заполняют своими гипотезами абсолютно все пространство логических
возможностей… Я выбирал те идеи, которые мне кажутся более
убедительными. Хотя не исключено, что порой я неосознанно пользовался
критериями скорее эстетическими, чем логическими. Все авторы так делают,
только не признаются» [112, с. 17]. И далее в качестве фактов, из которых мы
можем «извлечь море ценнейшей информации» предлагается – «все, что у
нас есть, − это обезьяны, камни, кости и гены» [там же].
Совершенно избегает методологического введения А. А. Зубов в своей
книге «Становление и первоначальное расселение рода Ноmо» [63]. Дефицит
методологической осмысленности присуща и авторам современного
сборника [см. 226], посвященного «когнитивной проблематике», которые,
минуя смысловую значимость познания, «утверждают, что сознание не
только не противоположно материи (ни в абсолютном, ни в относительном
смысле), а по сути дела является материальным феноменом. Сознание – это
такая же природная реальность, как, например, наша удивительная
способность внутренне репрезентировать когнитивную информацию в
формате перцептивных образов или с помощью вербальных кодов» [226, с.
56]. На фоне подобных работ нельзя обойти стороной и классический труд
И. Ф. Фролова «Очерки методологии биологического исследования: Система
71
методов биологии», где автор описывает многие методологические
концепты, применяемые в антропогенных исследованиях, как частные, так и
общефилософские, опираясь при этом на диалектическую парадигму.
Несмотря на то, что диалектика и сегодня некоторыми признается в качестве
«основной парадигмы эпистемологии» [95, с. 80], мы не можем признать и
такого уровня исследования удовлетворяющими современным требованиям к
обоснованию знания.
И, наконец, что касается гуманитарной мысли, несмотря на ее
методологическую неоднородность, можно заметить следующее. Многие
антропологические системы, исходящие из интуиции «уже бытия»,
допускают, как например, у М. Фуко или у М. Шелера, у Г. Плеснера, К.
Вольфа, противоречащее ей эволюционное представление. Данное
методологическое противоречие, когда теоретическое познание идет вразрез
с ценностно-мировоззренческими идеями, не позволяет «гуманитарному»
типу познания, даже при использовании соответственных методов
«понимания», «рефлексии», «интерпретации» осуществить последовательное
познание антропогенеза. Инструментарный, «внешний», как выразился бы
Гегель, «метафизический», подход к методологии останавливает многих
гуманитариев перед «непостижимой архаикой» и «бессознательной» тайной
антропогенеза. Все тот же методологический «объективизм» выводит их
мысль за первичную и изначальную самоданность мышления как эпистемносмысловую и единственную сферу, сферу субъективно-
феноменологическую, где антропогенез всегда актуально и для себя открыт
познанию. Казалось бы, очевидная идея очевидности возможного и по-
настоящему научного познания антропогенеза оказывается еще «сокрытой»
или, по крайней мере, методологически не осмысленной в гуманитарном
знании. Большинство такого типа работ сосредоточено на проблематике
«генезиса социального», «происхождения культуры», «исторической
архаики». Имеет место целый веер высказываний. Так, Р. Рорти утверждает,
что язык и самость есть случайное явление. А. А. Леонтьев убежден, что
72
«происхождение языка отсылает к более архаичным формам
взаимоотношения людей и неотделимо от времени возникновения общества;
язык как средство общения возникает как следствие появления социальных
функций общения» [160, с. 273]. Т. Роззак, Ф. Шиллер, отстаивают сегодня
магическую концепцию происхождения человека, его сознания и
социальности, согласно которой прообразом культуры была игра,
мистические песнопения и танцы, выражавшие суть человеческой природы
задолго до ее «оформления». Ритуальную доктрину проповедуют Дж. Фрэзер
и А. Ленг, видящие в религиозных поклонениях и символах причину
происхождения человека. Причем, эта идея получила особое обоснование в
эволюционистской школе (Дж. Харрисон, А. Б. Кук, Г. М. Мэррей, О. М.
Фрейденберг, Е. М. Мелетинский, В. Н. Топоров), полагающей начала всех
высших форм культуры – мистерии, религии, философии – из природного
начала. «Культурное», по мысли В. Топорова, еще не порвало своих связей с
«природно-биологическим» и, следовательно, сохраняло еще следы исходной
«жизнестроительной» функции. Уже из этих примеров видно, что в
гуманитарной историографии по чисто методологическим причинам человек
рассматривается извне, онтично, объектно, эмпирично, «теоретично», и,
следовательно, без осознания универсально-трансцендентального значения и
философско-методологического осмысления. Методологическое
противоречие, выражающееся в построении антропогенетических теорий из
различных, порой, противоположных схем и идей, вероятностей, догадок,
литературных метафор, скрепленных внешне и эклектично, можно
проиллюстрировать на вышеуказанной оригинальной и собственно
философской современной попытке проникнуть в «зеркало» антропогенеза,
осуществленной В. Савчуком в его работе «Топологическая рефлексия».
Автор, как говорилось, посвящает целый параграф «рефлексии
архаического», в котором «архаика» продумывается как
антропогенетический «предел сознания». С одной стороны, по его мнению
«архаика дает эталон чистоты бытия бессознательного, не отягощенного
73
сложными отношениями с кровными и идейными наследниками (progenies),
не отформатированного еще версиями аналитического языка, не
включенного в цепь формального вывода», а с другой, делается вывод, что
«она дает образец предела разумности постольку, поскольку является
универсальной и абсолютной (в западной цивилизации) сферой запрета:
убийство, каннибализм, человеческие жертвоприношения, телесное рабство,
наркотические мистерии и т. д.» [160, с. 278]. При понимании человеческой
первозданности В. Савчук смешивает чистое и эмпирическое сознание,
философскую интуицию рефлексии с ее, по его словам, «зеркальностью» и
«прозрачностью», с эволюционно-натуралистическим взглядом на
происхождение.
Делая вывод, следует признать теоретико-методологическую
неудовлетворительность большинства учений о происхождении человека
именно по критерию несоответствия их современным рефлексивным
(постнеклассическим, феноменологическим) стандартам. Многие
исследователи остаются во власти объективистского подхода, с его
натуралистической и эволюционной ориентацией. Специфика объективизма
в том, что сознанию, осуществляющему познание, навязывается
искусственный метод, конструирующий реальность, и не совпадающий с
естественной полнотой жизни сознания. Философская, а с ней и научная,
рациональность – это и есть проект конструирования реальности, ее
оптимизации к технически-прагматическому созерцанию, зачастую не
отвечающему целостному антропологическому знанию, когда, как, в данном
случае с проблемой антропогенеза, внутренняя субъективная сфера человека
приносится в жертву познанию вешних объективаций его поведения.
Смешиваются трансцендентальный и эмпирический уровни. Причем такая
же объективистская искусственность присуща как естественнонаучному, так
и гуманитарному типам познания, что одинаково относит их к
редукционизму, оставляющему вне поля теоретического зрения полноту
субъективного духа человека. Собственно, тема сознания не актуализирована
74
еще в связи с проблематикой антропогенеза и это открывает перед
феноменологией перспективу исследования именно этого ракурса познания.
Конечно, феноменологическая методология, вероятно, не может применяться
в естественных науках, занятых познанием генетического, до-исторического,
развития биологических форм, «осуществившего» антропогенез. Но
феноменологическая методология может удостоверить вообще
правомерность натуралистического толкования сознания как «сущностной»
антропологической реальности и, таким образом, изнутри рефлексивной
трансцендентально-смысловой стихии сознания обосновать «изначальную
возможность» «разумности» и «телесности» человека.
75
Глава 2. Методологическое значение историографии в познании
антропогенеза
2. 1 Эпистемологическое и антропогенетическое значение библиотеки
мирового знания (историографии)
Несмотря на преобладание, как в западноевропейской, так и в
отечественной, науке и философии естественнонаучного подхода в познании
антропогенеза, очевидно, что данная парадигма испытывает серьезный
кризис. Свидетельством этому служит отсутствие единомыслия во взглядах
между самими учеными, выстраивающими каждый раз новые гипотезы о
происхождения жизни. По признанию Г. Муравник, «проблема
происхождения человека является, вероятно, одной из наиболее
труднопостигаемой в современном естествознании. И наибольшая сложность
состоит в том, что она принадлежит не только научному дискурсу» [129, с.
233]. Независимо от естественнонаучных тенденций существуют
многочисленные религиозные и философские учения. Но, к сожалению, все
эти виды знания эпистемологически разрозненны. Попытки их объединения
носят либо критицистский, либо эклектический, либо «поглощающий»
характер, когда одна из доктрин при объяснении антропогенеза насильно
«синтезирует» различные эпистемы на своем методологическом основании.
Как заметил Грин, «Каждый великий научный синтез приводил к попыткам
рассматривать всю действительность в его терминах, и дарвиновская идея
естественного отбора не была исключением. Однако возникающие подобным
образом взгляды на реальность сами по себе ненаучны и не могут
доказываться научной проверкой» [237, с. 132]. Причина рациональной
разрозненности обсуждаемой темы заключается, на наш взгляд, в том же
методологическом объективизме. Эта методология в данном случае
проявляется в гетерогенности, можно сказать, в натуралистической
фрагментаризации, в допущении различных эволюционных «сценариев» как
самого антропогенеза, так и мировой исторической жизни, допускающей ее
76
градированность или локальный характер. Создается впечатление о
рациональной несвязности человечества с антропогенезом, что ставит под
сомнение сам принцип возможности его познания. При редуцированном
понимании значения и методологического статуса бытия знания/сознания
проблематичным оказывается уже не столько научность познания,
опирающегося неизвестно на какие начала, но сама идея знания и, как
следствие, единство смысла человека. Противосмысленность
объективистской натуралистической методологии заключается в
релятивизации и обессмысливании оснований, в том числе, собственной
позиции. И в первую очередь, по мнению Э. Гуссерля, она «находится в
очевидном противоречии с очевидностью непосредственного наглядно
данного бытия, т. е. с очевидностью «внутреннего восприятия» в
правомерном, а стало быть и неизбежно необходимом смысле» [42, с. 141]
В этой связи актуальным оказывается вопрос о возможности познания
антропогенеза из феноменологических установок
19
. Однако, чтобы очертить
их преимущества, по нашему мнению, важно соотнести их с более широким
кругозором подходов в этой области. Ведь с учетом «эпистемической»
специфики проблемы антропогенеза ее правильное решение не может
оставаться в поле чистой гносеологической проблематики. Она предполагает
расширение историографического горизонта подходов к изучению
антропогенеза за границы науки и обозрение познавательных возможностей
иных видов его знания. В данном срезе познание (феноменология)
антропогенеза совпадает с феноменологической археологией как
возвращению к истоку знания, попыткой найти начало в словесной,
текстовой, ткани, «состоящей из переплетения бесконечного числа отсылок»
[232, с. 237]. Только в этом случае, на наш взгляд, по своей историко-
19
По верному замечанию М. Е. Соболевой, любое «допущение о существующем независимо от человека
мире предметов обусловливает архитектонику системы «жизненный мир − объективный мир, за которой
стоят соответственно важнейшие функции языка: мирооткрывающая и представляющая. Способные к языку
и действиям субъекты могут познавать мир только из горизонта своего жизненного мира, из локальной
перспективы, сформированной традициями и привычками. Это означает признание того, что не существует
свободного от контекста ценностно-нейтрального отношения к миру» [168, с. 327].
77
генетической специфике проблема антропогенеза может оказаться
эпистемически позитивной и связанной с вопросом культурной конкретности
исторического воспроизводства «из начала» продуцирующих различных, но
рационально связанных, форм знания. Обоснованию роли
историографического аспекта в феноменологическом познании у нас
посвящен специальный параграф.
Позитивность историографического подхода гарантирована фактом
существования «текстов» и «библиотек» «на протяжении всей истории» [190,
с. 161]. История существования библиотек, начиная с первого человека,
драматично описана Люсьеном Поластроном в работе «Книги в огне.
История бесконечного уничтожения библиотек» [146]. Необходимость
историографического расширения познания антропогенеза основывается на
том, что любое, по слову Ф. Анкерсмита, «историческое понимание
образуется в ходе и посредством историографической полемики» [2, с. 80].
Оно уже предполагает идею единства человечества, связанного
антропогенетической интуицией сопряженности всех культурных форм в
единстве духа человечества, начиная с первочеловека. По нашему мнению, в
соответствии с этим во всех исторических формах самоизложения человека,
народов, задокументированных в литературе, − отсвечивает (в различных
аспектах и смыслах) «единственное» бытие-событие антропогенеза. Данное
обстоятельство позволяет видеть в естественнонаучной парадигме лишь один
из методологических ракурсов трактовки этой проблемы
20
.
Сегодня систематическое историографическое познание темы
антропогенеза испытывает дефицит. В то же время, поскольку проблема
антропогенеза по своему смысловому характеру является «исторической», то
20
По верному усмотрению О. Шпанна, «сегодня история животного мира и история духа находятся в резком
противоречии друг с другом. История языка демонстрирует нам, что уже в глубочайшей древности
существовали в высшей степени развитые языки. Самые первые памятники искусства человека
представляют собой произведения высшего совершенства, чего в течение долгого времени упорно не хотели
замечать дарвинистски и материалистически ориентированные исследователи прежних поколений…
Ошибочно полагать, что естествознание может пролить свет на первоначало и ход развития истории; но это
заблуждение укоренилось настолько глубоко, что многие уже просто отчаялись когда-нибудь его
опровергнуть» [215, с. 384].
78
ее «методологическая осмысленность», познание, на наш взгляд, состоит в
историографической реконструкции, в восстановлении «библиотеки»
антропогенетического знания, где наряду с естественнонаучными текстами,
обязательно наличие религиозно-мифологических и философских текстов. О
том, что любое историческое познание имеет дело со словом обстоятельно
доказано Г. Г. Шпетом, согласно которому «История как наука знает только
один источник познания – слово. Слово является формой, под которой
историк находит содержание действительности, подлежащее его научному
ведению, и слово является тем знаком, от которого историк приходит к
своему предмету с его специфическим содержанием, составляющим
значение или смысл этого знака» [217, с. 303]. Это непосредственно
относится и к специфике антропогенетического познания. «В то время, как
натуралист в своей, скажем, абстрактной работе все время «смотрит» и слово
считает чем-то второстепенным и даже излишним, и только, обращаясь к
«изложению» замеченного, начинает сознательно облекать его в словесные
формы, историк, обладая даже самым ярким воображением,
восстанавливающим перед ним «картины» изучаемого им, не может уйти от
власти и действительного значения обозначающих эти образы слов. Историк,
другими словами, всегда живо ощущает логическую магию слов уже в
процессе своего исследования и прямо на него направляет свою логическую
рефлексию» [217, с. 307]. Причем, в слове, посредством соответствующей
герменевтики, уясняются не только онтические характеристики событий и
предметов, но понимается и онтологическое отношение.
Акцентуация внимания на историографическом и, в более широком
смысле, библиотечном, текстовом, срезе изучения проблемы призвана
подчеркнуть, что антропогенез не есть формальная теоретическая проблема.
Антропогенез, так или иначе, «презентирован» в летописях мировой истории,
текстах, которые, согласно Г. Гадамеру, образуют «преимущественный
предмет герменевтики» [167, с. 16]. Тоже и по Борхесу: библиотека – это
«космологический спор, дискуссия об устройстве мира или о многообразии
79
миров» и в этом плане она характеризуется «гетерогенной онтологией» [74, с.
преддан в языке, поэтому небезоснователен вопрос о самой природе языка,
328]. «Обретение истинной онтологии связано с опытом встречи человека с
книгой… Они ищут друг друга, как божественного знамения, позволяющего
обоим обрести подлинное (на время) естество. Библиотека выступает как
магический кабинет, в котором заколдованы лучшие души человечества.
Надо открыть книгу, и тогда они очнутся» [74, с. 330]. «Поиски истины
народного духа («Ундр»), заветного слова Вселенной, имени Бога – это все
равно рискованные и завораживающие предприятия» которые
демонстрируют неразрывность герменевтического вращения мира и языка
друг вокруг друга» [74, с. 331]. Поскольку антропогенез уже текстологически
которую, например, Ж. Деррида называет «даром», «даром языка». Текст,
творение (литературное или любое другое – например, столпотворение),
«автор» которого – творец или Творец – выставляет при этом на кон свое имя,
тем или иным образом распоряжаясь своей подписью
21
.
В последнее время проявляется методологический интерес к теоретико-
познавательному изучению «библиотеки» в этом смысле – в смысле полной
документированной историографии мирового знания. Исследования М. Фуко,
В. В. Скворцова, Э. Ле Руа Ладюри, Ю. Н. Афанасьева, Т. Б. Марковой вводят
и широко применяют это понятие («библиотека») в философском значении –
в качестве новой перспективы «герменевтики истории», при которой
происходит отказ от «философии истории» в пользу «квантитативной или
серийной историографии». Имеется в виду, что любой «факт», любое
историческое «выражение» должны продумываться в собственном и
несводимом смысле.
21
«Имя другого, возглашаемое над башней, прерывает столпотворение (в собственном смысле) и
одновременно привносит столпотворение (в переносном смысле), рассеивая строителей по народам и
языкам, преподнося им изначально отравленный дар языков, но при этом и само вовлекается в
столпотворение Вавилонское, теряя свою собственность: чтобы достичь людских ушей, Бог должен выйти
из себя, рискнув своим именем. Вот почему «война, объявленная им, изначально бушует внутри его имени:
разделенного, расколотого, амбивалентного, полисемичного: Бог деконструирует. Сам, Себя» [57, с. 392].
80