Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Актуальные проблемы познания антропогенеза феноменологический анализ. Монография.pdf
жизнью сознания. «Ведь метод, – говорит Гуссерль в «Идеях…», – это не
что-то такое, что вносится или должно вноситься в какую-либо область
извне… определенный метод… это норма, какая проистекает из
фундаментальной региональной сложенности такой то области и ее
всеобщих структур» [36, с. 160].
Итак, обозначив основные контуры современного методологического
идеала научности, спросим: соответствуют ли ему господствующие теории
антропогенеза? К сожалению, мы не можем дать положительный ответ на
этот вопрос. Следует признать факт еще серьезного размежевания
методологического и тематического аспектов в антропогенетических
исследованиях. Там, где, как, например, в феноменологии, серьезно
развивается методологическая составляющая познания и эксплицируется
проблема сознания, тема антропогенеза, при практическом совпадении и
близости ее трансцендентальной проблематике, тематизируется
недостаточно. В тех же многочисленных, особенно, научных исследованиях,
в которых она получает то или иное развитие, методологическая
осмысленность не имеет должной и современной артикуляции. При
фрагментарном и методически гетерогенном характере
общеметодологических и историографических работ по антропогенезу
единая методологическая картина антропогенетического знания не имеет
ясных очертаний. Например, если обсуждается вопрос о природе личности и
принимается лишь «психологическая Сцилла» и «социологическая Харибда»
ее интерпретации, то вопрос «был ли первобытный человек личностью,
почему он такой несобранный, ситуативный, необозначенный и т. д.?» [85, с.
37] не говорит ли об эволюционной приверженности автора. Но в целом,
нельзя не отметить происходящей эпистемно-методологической переоценки
в этой области. По мнению В. М. Розина, «в настоящее время значительно
изменилось само понимание научного объяснения в сфере антропогенеза
(впрочем, стоит заметить, что с этим последним утверждением тоже многие
не согласятся). С моей точки зрения, сегодня в истории и антропологии
61
происходит отказ от естественнонаучного подхода в его марксистском
варианте» [155, с. 239]. Нельзя не увидеть и общее возрастание интереса к
антропогенетической проблеме, к прошлому, к «корням, истокам,
изначалию», которое объясняется «серьезностью осознания кризиса
настоящего»: «чем глубже кризис настоящего, тем глубже в истории ищется
ответ об истоках» [160, с. 270]. При этом «трудноразрешимые вопросы»
антропо- и социогенеза связываются, например, В. В. Савчуком с проблемой
происхождения сознания, культуры, языка, и в каких бы, опять-таки,
отсылающих друг к другу, теориях они не рассматривались (в орудийно-
трудовой, психологической, антропологической, социокультурной,
магической, игровой), указывают на «одновременность этих процессов».
«Попытки описать происхождение одного из них, например, языка,
игнорируя тему происхождения сознания, культуры, социума, заведомо
обречены на провал» [160, с. 272]. Это обстоятельство указывает на
эпистемно-смысловое качество современного методологического стандарта,
ориентирующего исследователей-антропологов на холистическую доктрину,
в рамках которой человек понимается в целостно-духовном
психосоматическом единстве, исключающем рассмотрение биологического
аспекта человека без связи с его разумным измерением
17
.
Однако, при всей значимости этих тенденций, собственно
методологическая составляющая оставляет желать лучшего. Проблема
антропогенеза во многом остается еще делом «веры», «мнения» или
«гипотезы». По-прежнему в этом вопросе применяется объективистская
дедуктивно-вероятностная методика, которая уклоняет познание от
«антропологического аспекта» самого «антропогенеза» как раз в силу своей
методологической неадекватности, отсутствия радикальной субъективной
17
Подобная тенденция к построению холистической антропологии разделяется, в том числе, христианской
антропологией. Человек в ней осознается «систатично» как «единство во множественном, единство
дифференцированных сил или свойств», при котором «дух, душа и тело взаимно проникают друг в друга и
силы их действуют совместно, тем не менее не должно быть места, по крайней мере, в естественном
состоянии, смешению сил, или поглощению одной силы другою» [145, с. 37].
62
осмысленности. Метод воспринимается в качестве внешнего
«познавательного инструментария», в духе «объективизма» и «натурализма».
В качестве причины такой «натуралистической» инерции приведем слова
Огурцова А. П. «Надо иметь громадное исследовательское мужество для
того, чтобы не объективировать свои концептуальные конструкции в саму
природу, чтобы оставаться в лоне интерсубъективных конструкций
мышления и подчеркивать методологическую природу своих концептуальных
средств. Но человеческое сознание устроено так, что оно тяготеет к
натурализации своих концептуальных средств» [137, с. 159].
Итак, для подтверждения нашего тезиса о недостаточной
методологической осмысленности в современной историографии проблемы
антропогенеза, как естественнонаучной, так и гуманитарной, приведем
примеры. Все исследования в этой области можно условно разделить на
четыре разряда. К первому относятся работы непосредственно
методологические, посвященные «философско-методологическому» анализу
проблемы антропогенеза. Ко второму – целый ряд серьезных критических
замечаний, аналитических и эпистемологических глав, суждений, статей,
работ, косвенно затрагивающих тему происхождения человека. К третьему
разряду принадлежат те, которые образуют историографию
естественнонаучного подхода, включая как некритические, так и
методологически обоснованные работы. И, наконец, к четвертому – то
множество научных, религиозных и философских учений, которые исходят
из «антропологической», гуманитарной методологической ориентации в
познании антропогенеза.
Что касается известных «философских» попыток осмыслить
антропогенез, то в российской историографии начало их положено в 80-х
годах ХХ века трудом Ефимова Ю. И. «Философские проблемы теории
антропосоциогенеза». Его методологическая позиция выстроена в
диалектической парадигме с признанием факторов биогенеза и природных
оснований перехода от биологической формы движения материи к
63
социально-организованной. При всей важности интерпретации данной
проблематики в философских категориях излагаемый подход не отличается
методологической критичностью и целиком осуществлен в признании
гипотетических результатов науки.
Обращает на себя внимание защищенная в 2011 году докторская
диссертация Конашева М. Б. на тему «Философские проблемы генезиса,
структуры и содержания современной эволюционной теории», в которой, при
терминологическом отсутствии понятия «антропогенеза», предлагается
обстоятельный историко-научный очерк развития современной теории
эволюции. Осуществляя свое историко-эпистемологическое исследование,
автор, «помимо общих философских, логических и теоретических методов,
таких как сравнительный анализ, историко-критический анализ, мысленное
моделирование и мысленный эксперимент, логический синтез», в качестве
«основного» использовал «диалектико-материалистический метод и его
производные, в первую очередь метод восхождения от абстрактного к
конкретному, принцип единства исторического и логического, принцип
противоречия как источника развития, принцип целостности в единстве и
многообразии, деятельностный подход» [см. 83]. При всей
историографической значимости данной работы, очевидно, что ее
«методологическая осмысленность» носит рудиментарный характер и не
вписывается в современные философско-эпистемологические тенденции.
В подобном ключе в 2004 году выполнена кандидатская работа
Нагорных Е. Е. «Проблема движущих сил антропогенеза (Философско-
методологический анализ)». Следует отметить наличие в ней понимания
важности «философского осмысления», антропологического и
эпистемического аспектов в познании процесса происхождения человека,
что, наряду с терминами научно-биологического характера, обозначено
такими проблематизируемыми понятиями как «метод ретроспекции»,
«герменевтический круг», «комплексный подход». Однако эти
методологические возможности, по мнению автора, «обладают весьма
64
ограниченной эвристической ценностью, поскольку опираются на анализ уже
готовой социальной и исторической действительности и ничего не могут
сказать о моменте трансформации биологического в социальное.
Обсуждаемые в них закономерности начали действовать вместе с
завершением антропогенеза, сам же процесс становления Человечества,
особенно его начало, связаны с эволюцией живой природы на планете и
должны рассматриваться в рамках более глобальных процессов» [см. 131]. В
целом ряде случаев Нагорных Е. Е. некритически признает истинными
положения, требующие еще рационального обоснования. Методологическое
значение данного исследования в том, что в ней антропогенез признается в
качестве «радикально значимого вопроса» современной философии и науки и
произведена серьезная историографическая работа.
Заслуживает внимания «философско-семиотическая» постановка
антропогенетической проблемы Цаплиным В. П., который анализируя
«сущностные качества человека» в качестве «факторов» антропогенеза,
находит их в языке жестов. Именно этот язык, по его мнению, «выделил
человека из животного мира». Придерживаясь эволюционной парадигмы, в
своей диссертации автор использует психологические понятия «стресса» и
«аффекта» и обосновывает их значения методом «диалектического
материализма» [см. 206].
Методологический вопрос по отношению к проблеме происхождения
человека ставит в своей диссертации Кочетов М. Н., справедливо
связывающий его со спецификой развития современной эпистемологии. Он
акцентирует внимание на идее культурно-исторической обусловленности
познания, в том числе, антропогенеза, и говорит об однобокости
представления ее в терминах биологической антропологии. Однако, как не
парадоксально, собственная позиция молодого ученого зиждется на теории
антропогенеза Б. Ф. Поршнева, отличающейся последовательной
эволюционно-натуралистической установкой [см. 86].
65
Далее, обращаясь к философской историографии концепций, косвенно
затрагивающих антропогенетическую проблематику, нельзя не отметить
присутствия в них большей философской и методологической свободы.
Неоспоримую методологическую ценность, с нашей точки зрения, имеет
выполненное в феноменологическом ключе исследование А. И. Шеманова,
посвященное вопросу самоидентификации человека. Он доказывает, что
«происхождение человека (его антропогенез) в силу рефлексивной природы
человеческой субъективности есть постоянно возобновляемый процесс, а не
локализованное в далеком прошлом событие или этап. Поэтому и
самоидентификация как часть рефлексивного самоотличения принадлежит
человеку на всех этапах его истории и индивидуального развития, включая
практики повседневности» [см. 213]. В то же время при обосновании своей
антропологической интуиции А. И. Шеманов эклектически использует целый
набор, причем «модифицированных», методов от феноменологии,
«диалектического конструирования», герменевтики до культурно-
исторического анализа и «нового рационализма». К сожалению, такой
методологический инструментарий не позволил ему сосредоточиться на
собственной же антропогенетической интуиции, вынуждая решать вопрос об
самоидентификации человека посредством релятивных и зачастую
объективистских («сущностных») культурно-исторических смыслов и
категорий.
Другой пример – размышления современного философа В. В. Савчука.
В своей обстоятельной работе, посвященной анализу рефлексии
(«Топологическая рефлексия») он уделяет небольшой параграф «К вопросу о
генезисе культуры» теме антропосоциогенеза. Избирая рефлексию в качестве
метода решении «проблем, которые трудно даются другим методам и [к
которым] относится анализа архаического сознания», автор признается, что
«это весьма сложная задача, ибо часто мы спотыкаемся о нашу немоготу
соотнести свой личный опыт с архаическим, отделить свое от чужого,
произвести рефлексию причин принятия фрагментов архаического сознания,
66
как, например, наскальные рисунки, лепить или высекать скульптуры,
доктрины сам Тен В. предлагает «инверсионную теорию» в духе Б. Ф.
строить ритуальные сооружения…, и столь же решительное неприятие –
разотождествление с человеком, производящим многочисленные кровавые
жертвоприношения, каннибализмом» [160, с. 268]. Указанная
методологическая «трудность», по нашему мнению, коренится, опять-таки, в
проблеме понимания В. В. Савчуком методологии познания такого рода
объектов как «архаика». Очевидно, что он применяет эмпирическую
рефлексию к осознанию прошлого, являющегося в ее ракурсе чем-то
«объектным» и внешним, и поэтому «сомнительным». И хотя он ссылается
на позицию Ж. Батая, «одного из немногих, кто гетерогенности движения к
архаике противопоставил идею движения в гомогенности сознания» [там же],
собственная его методологическая позиция остается научно-
объективистской. Авторитетом для него выступает эволюционное учение К.
Вульфа с ее концептом «перформативности», согласно чему социальное
(человеческое) появляется и «осуществляется в телесных инсценированиях».
В подобной объективистской установке антропогенез исследует и В.
Тен. В работах «Из пены морской: инверсионная теория антропогенеза» [см.
179] и «О философско-методологических основах теории антропогенеза» он
критикует как симиально-трудовую концепцию за ее «аксиоматичность» и
неподтвержденность. По его словам, в этой области «археологи,
антропологи, генетики и палеопсихологи вообще почти не находят точек
соприкосновения» [180, с. 141]. За сто лет эта концепция «не смогла…
выработать понятие о критериях человечности, которые могли бы работать в
рамках ее собственной парадигмы». Ссылаясь на результаты
бихевиористской психологии, В. Тен говорит, что «принципиальной разницы
между поведением человека и животных нет» [там же]. Вместо этой
Поршнева, которая сама выстроена на естественнонаучных биологических
принципах. То есть, по сути, методологическая установка автора остается в
поле натуралистического объяснения природы человека.
67
В эволюционной перспективе антропогенез рассматривается Седовым
И.Н., «доказывающим», что теоретико-методологическое ядро теории
эволюции является универсальной парадигмой всей современной науки.
Тему происхождения человека поднимает и Шустова О. Б., которая,
сравнивая эволюционный и креационный подходы, уравновешивает их
значение и утверждает, что они «опираются на одинаковую эмпирическую
базу, но на её основе делаются различные выводы, связанные с различием
философских, методологических и мировоззренческих позиций» [см. 222].
Сама же Шустова О. Б. предлагает «разрабатывать» комплексную модель
происхождения и развития жизни и человека. Указанные работы
подчеркивают, что антропогенетическое знание находится еще под
«методологическим влиянием» онтического способа интерпретации
антропологической реальности, отличающегося объективизмом,
натурализмом и конструктивизмом.
Наверное, самым ярким примером такого приложения к
антропогенетической проблеме метода моделирования/конструирования
является теория Б. Ф. Поршнева с его книгой «О начале человеческой
истории». Конечно, на момент выхода в свет в 1974 году она являла собой
новую теорию антропогенеза, идущую в определенном разрезе
провозглашаемым тогда дарвиновским учением. Однако, на наш взгляд,
«новой» она остается и по сей день именно за счет своей концептуальной
сложности и искусственности, что, при всей ее историографической широте
и опоре на естественнонаучные знания, делает ее методологически уязвимой.
Антропологическое как и во многих подобных работах не созерцается
изнутри, а объясняется извне. Так, решая антиномию несводимости
социального к биологическому и, одновременно, выводимости первого из
второго, автор предлагает «решение этой антиномии» на основе
разрабатываемой им идеи инверсии. «Последняя кратко может быть
выражена так: некое качество (А/В) преобразуется в ходе развития в свою
противоположность (В/А), − здесь всё не ново, но всё ново» [147, с. 11]. В
68
попытке произвести синтез наличного антропогенетического знания, говоря
дуализм и Декарта, и Канта, изложил И. П. Павлов: «Я не отрицаю
его словами, нарисовать «общий чертеж новой конструкции», В. Ф. Поршнев
конфигурирует представлениями и методами двух различных областей,
естествознания и истории, причем «решение спора должно происходить
прежде всего от естественных наук» [147, с. 9]. Так, он пишет, что «Великий
философский принцип, перед которым, может быть, капитулировал бы
психологии как познания внутреннего мира человека. Тем менее я склонен
отрицать что-нибудь из глубочайших влечений человеческого духа. Здесь и
сейчас я только отстаиваю и утверждаю абсолютные, непререкаемые права
естественнонаучной мысли всюду и до тех пор, где и покуда она может
проявлять свою мощь. А кто знает, где кончается эта возможность! Эта книга
и представляет собой смотр наличных и намечающихся мощностей
естественнонаучного продвижения в тайну человеческого начала» [147, с.
10].
Будучи безоговорочным приверженцем гипотезы эволюции, Б. Ф.
Поршнев без какой-либо критики принимает ряд тезисов спорного характера,
например, о времени происхождения человека «40-35 тыс. лет тому назад, а
окончательно − 25-20 тыс. лет назад» [147, с. 9], о том, что «люди и их
специфическая, т. е. уже не чисто биологическая, история начались примерно
полтора-два миллиона лет назад… что было обусловлено появлением в конце
третичной или начале четвертичной геологической эпохи видов
прямоходящих высших приматов с головным мозгом» [147, с. 9] или о
принципиальном прогрессе, меняющем самого человека. Естественно,
отталкиваясь от эволюционной доктрины, выдвигается тезис и о ложности
понимания основанного на «дряхлом религиозном постулате» «неизменной
психологической сущности» человека и его физиологической
«неподвижности» [147, с. 17]. С другой стороны, Б. Ф. Поршнев является
одним из тех «методологических пионеров», кто попытался объяснить
происхождение человека в категориях «скачка», «перерыва логики»,
69
«взрыва», «акта», хотя и видел отсюда «печальные последствия» для
естествознания. По справедливому замечанию В. М. Розина, «логика» этой
новой теории «детерминируется» некоторой реакцией на господствующую
симиально-трудовую, энгельсковскую, концепцию происхождения человека,
методологией, «логикой предметного конструирования и конфигурирования
и, наконец, осмыслением и обоснованием всех построений» [155, с. 240]. По
нашему мнению, даже принимая наличие внутренней согласованности идей и
концептуальных гипотез в обосновании антропогенеза Б. Ф. Поршневым, с
эпистемно-методологической точки зрения его система представляется
ограниченной
18
. И в первую очередь потому, что она выстраивается в
материалистическом ключе за счет редукции многих смыслов и, прежде
всего, смыслового бытия самого человека.
Если в философских работах по антропогенезу методологическая
осмысленность не вполне отвечает требованиям современной
постнеклассической эпистемологии, уже потому, что в них едва ли
ангажируется феноменологический принцип, предполагающий
обоснованность ценностно-целевых предпосылок познающего, то в работах
естественнонаучного плана методологическая компонента редко является
целью рефлексии. В качестве примера, демонстрирующего статус
методологии в рамках «научного» познания проблемы антропогенеза, можно
привести вышедшую в 2011 году двухтомную работу доктора биологических
наук А. Маркова «Эволюция человека». В ней уже с первых строк можно
прочитать следующее методологическое замечание: «Хотите верьте, хотите
нет, но в задачи этой книги даже не входит что-то кому-то доказывать. Это
18
По мнению В. М. Розина, «Сложнее обстоит дело с возможностью теоретического объяснения. Судя по
высказываниям Б. Поршнева, он уверен, что ему удалось объяснить проблемы происхождения человека,
отталкиваясь от известных в его время фактов. Но, во-первых, с Б. Поршневым не согласны (и раньше и
сегодня) многие другие исследователи, во-вторых, …вызывает сомнение поршневская трактовка труда и
семиоза, налицо критика понимания человеческой истории как имеющей конец, вряд ли верна и
марксистская точка отсчета в качестве основного критерия развития и прогресса. Так что вопрос, сумел ли
Пошнев объяснить происхождение и развитие человека, весьма спорный… В плане онтологического статуса
рассуждения Поршнева тоже могут быть подвергнуты критике... он старается доказать, что человек – это
следующий этап развития (чего?), совершающийся за счет двойной инверсии и, как ни странно, пришествия
в мир (откуда?) второй сигнальной системы [155, с. 240].
70