антропологического знания, проясняет априорные возможности

антропогенетического познания. Существенными оказываются проблемы

обоснования научности феноменологии. По замыслу Гуссерля,

Научная строгость обеспечивается именно на этом эгологическом – субъективном – основании, при котором бытие выступает коррелятом

сущности сознания, на то, что «есть» сознание во всех своих различных

образованиях, само по своему существу, и в то же время на то, что оно

сущностью этих образований… мыслит «предметное» и «выявляет» его как

принципиальным является принцип беспредпосылочности, отказ от любых

напротив, принимается тезис, что «в вещах нет ничего, кроме того смысла,

[185, с. 32]. В его же формате антропогенез впервые открывается из

достижение того уровня свободы исследования, когда философ избавляется

от самой сильной и притом скрытой внутренней связанности: он перестаёт

существования. Он есть предельный для осуществления человеком уровень

идеального в реальном акте», онтологический аспект имеет особое

обоснования – критики натурализма и собственно «онтологические» исследования.

«Логических исследованиях» из критики натурализма сознания, ведущего, по

значению самого понятия бытия, и показать, что начало всякого бытия,

включая бытие природы, определяется внутренним смыслом сознательной

жизни — не наоборот!» [99, с. 28]. Только тогда описания, нацеленные на

внутренний смысл сознания (описания, доставляемые интуицией), не будут

принимаем предметы как нечто существующее и данное, не спрашивая о том, каков смысл этого существования, этой «данности»» [99, с. 111], а во-вторых, наивностью, верой в существование мира, для которой жизнь сознания остается «трансцендентной» и не содержит в себе даже способа перенаправления внимания на самое себя. «В естественной установке мы ничего не знаем о функционировании «жизни, которая наделяет смыслом предмет естественной установки, будь то предмет восприятия или предмет научной деятельности. Взгляд, направленный на предметы, не может, не изменив направления, прояснить структуру самого познания» [99, с. 112]. Согласно Гуссерлю, «известные загадки имманентны естествознанию… и их решения остаются принципиально трансцендентными ему по своим предпосылкам и результатам. Ожидать решения проблемы, которая свойственна естествознанию, как таковому, − иными словами, свойственна ему коренным образом, с начала и до конца, − от самого естествознания или даже только думать, что оно может дать со своей стороны какие бы то ни было предпосылки для решения подобной проблемы, − значит вращаться в бессмысленном кругу» [46, с. 684]. «Истинная интенция жизни остается скрытой от него» [99, с. 112]. Для преодоления натуралистической наивности естественной установки требуется теория познания. «Мы не хотим, − пишет Гуссерль, − довольствоваться «просто словами», то есть чисто символическим пониманием слов… Для нас не могут быть достаточными значения, оживляемые только отдаленными, расплывчатыми, косвенными – если вообще хоть какими-нибудь интуициями. Мы хотим вернуться к самим вещам» [99, с. 112]. Натурализм, по Гуссерлю, это догматическая установка научного сообщества, возникшая «как следствие открытия природы – природы в смысле единства пространственно-временного бытия по точным законам природы. Натуралист не видит вообще ничего, кроме природы, и прежде всего физической природы. Все, что есть, либо само физично, т. е. относится к проникнутой единством связи физической природы, либо, может быть, психично, но в таком случае оказывается просто зависимой от физического переменной, в лучшем случае вторичным «параллельным сопровождающим фактом». Все сущее есть психофизическая природа – это с однозначностью определено согласно твердым законам» [46, с. 675]. При этом чувственно воспринимаемые неизменности, изменения и зависимости изменений… функционируют в качестве «смутной среды», в которой представляется истинная, объективная физическая природа и сквозь которую мышление (как научное опытное мышление) определяет для себя и конструирует истину [99, с. 18]. Вместо конкретных чувственных форм устанавливаются отвлеченные понятия атома, иона, и т. д. Натурализм не только неверно интерпретирует смысл самого существования природы, думая найти абсолютное бытие в природе, исследуемой физической наукой. В стремлении быть последовательным он сводит к этой природе всю тотальность бытия. «Естествоиспытатель, как пишет Гуссерль, склоняется к тому, чтобы всё рассматривать как природу... и сообразно этому пренебрегать всем, что не может быть так рассматриваемо». Если духовная или идеальная экзистенция действительно претендует на бытие, она должна составлять часть природы: «Всякое психологическое определение есть ео ipso психофизическое именно в том широком смысле, что оно одновременно обладает и никогда не погрешающим физическим соозначением». Сознание человека в натурализме овеществляется, становится вещью, а быть означает существовать как инертная материя.

В любом случае, ключевой задачей феноменологического осмысления

антропогенеза является обозначение онтологического контура человека –

различение сознания и телесной реальности в человеке. «Сознание

не одинаково устроенные виды бытия, которые мирно жили бы один подле

сплетаться, образуя целое, может лишь сущностно родственное – то, у чего

абсолютное, бытие и бытие трансцендентальное именуются, правда,

Именно в этом дуалистическом бытийном соотношении сказывается «чудо

принципиальную присущность идеально-смыслового бытия событию

антропогенеза. Этот сам факт принуждает к признанию бытия-источника – Иного. И это Иное не сокровенно, не является чем-то «в-себе». Оно открыто и имманентно бытию человека. Как выразился Ж. Сартр, «У в-себе нет

не материален, но предполагает смысловое антропо-основание с

соответствующим антропогенетическим смыслом. Смысловая

всего человечества. Явленный здесь и теперь в горизонте смыслового мира

телеологии феноменологического познания. Основания для этого тезиса мы

жизнь как абсолютно-первичное условие Бытия. Как точно рассуждает В. В.

«объективная данность», он может утонуть, как град Китеж, даже без того,

чтобы это кто-то наблюдал, разве что ощутит по тайной расхоложенности сердец, уже не посещаемых миром, – расхоложенности, которую не измерить социометрии… Весь мир присутствует в присутствии вещи и человека» [9, с.

63]. На наш взгляд, именно экспликация этого телеологического Смысла и

является целью антропогенетического феноменологического распознания.

Очевидно, что онтологические исследования, имеющие различные,

перспективными не только в антропогенетическом, но и в собственно

феноменологическом смысле. В ее онтологическом срезе поднимается и тема

поскольку, по Гуссерлю, «Из каждого Я ведёт его путь, но все эти пути ведут

упражняться в их анализе» [36, с. 140]. Как отмечает Н. В. Мотрошилова,

интуиции тождества «мира» и сознания – понимания возможного опыта как

том, что на «истолкование изначального», по Гуссерлю, (которое

данностей», феноменолог пытается всмотреться и генетически прояснить то,

со всеми переживаниями, сознанием о мире, телесными и психофизическими

выскользнуть». В нем не существует никакой пространственно-временной внеположности; оно «не может испытывать причинного воздействия со стороны какой бы то ни было вещи», но и «воздействовать на какую бы то ни было вещь» [там же]. Пространственно-временной мир, к которому причисляется также и человек – это по своему смыслу лишь простое интенциональное бытие, обладающее относительным, вторичным смыслом бытия для сознания.

феноменологическими сущностными анализами, а получаемые

методологические усмотрения также подпадают под действие норм, которые они же формулируют» [36, с. 141]. Идея тождества (сознания и реальности)

обеспечивает в феноменологии совпадение жизни сознания, методологии и

антропологии. В этой связи, феноменологическое познание антропогенеза,

очевидно, испытывает все трудности обоснования самой феноменологии как,