А.П. Чехов и Общество любителей российской словесности

моя! В этой детской я спала, глядела отсюда на сад, счастье просыпалось вместе со мной каждое утро, и тогда уже он был точно таким, ничего не измени лось. Весь, весь белый. О сад мой!.. Опять ты молод, полон счастия, ангелы небесные не покинули тебя. Ес ли бы снять с груди и плеч моих тяжёлый камень, если бы я могла забыть моё прошлое!» [С. 13, 210].

и те дети, которые вырастают в обеспеченной среде, морально погибают, заражённые неисцелимой пош лостью. И когдато нежные, румяные, мягкие, как их бархатные куртки, они сделаются сами взрослыми людьми; и когда мёртвые похоронят своих мёртвых и равнодушный оратор произнесёт над ними свою нелепую речь, они, эти новые отпрыски старых кор ней, пополнят собою провинциальную толпу челове чества и станут жителями чеховского города. В этой нравственной провинции нет ни одного честного, нет ни одного умного человека, и бездарные архитек торы безвкусных домов строят здесь клетки для оце пенелых душ, и на всё налегает грузная, безнадёжная, густая пелена обыденности. И пошлость, как спрут, обвивает каждого, и часто нет сил бороться против её насилия. По слову Тютчева, пошлость людская бессмертна; но, сама бессмертная, она мертвит всё, к чему ни прикасается. Она останавливает живое творчество духа, она силой бездушного повторения обращает в механизм и рутину то, что должно бы быть вечно новое, вечно свежее, вечно первое. Ос тановка духа именно потому и оскорбительна, что подвижность составляет самое существо его. От пош лости стынут и гаснут слова, чувства, мысли; она за ставляет людей употреблять одни и те же фразы и прибаутки, из которых вынуты понятия; она за ставляет тяжело переворачивать в уме одни и те же выдохшиеся идеи, и все цветы жизни, весь сад её она претворяет в нечто искусственное, бумажное, безу ханное. Особенно мертво то, что притворяется жи вым, и пошлое тем ужаснее, что оно выдаёт себя за живое. Оно считает себя правым, оно не сознаёт сво ей мертвенности и самодовольно, без сомнений, рас поряжается в подвластной ему широкой сфере.

разием внутренних впечатлений, и непрерывно развёртывается ей бесконечный свиток. Недаром Кьеркегор моральную силу человека понимает как способность и любовь к повторению. Для датского мыслителя в первом, эстетическом, периоде жизни мы по ней порхаем, касаемся её поверхности то в од ной, то в другой точке, всё пробуем, ничем не насы щаемся, бежим от всякой географической и психоло гической осёдлости, в каждую минуту «имеем нагото ве дорожные сапоги»; мы требуем как можно больше любви, но не надо дружбы, не надо брака, и из каждой чаши сладостны только первые глотки. Этический же период характеризуется повторением, его символи зирует брак, и тогда прельщает не пестрота чужой дали, а своё родное однообразие, и тогда душа стано вится глубокой в своей сосредоточенности.

Чеховские лишние люди не находят себе удовле творения в этом втором периоде, не выдерживают искуса повторения, и жизнь протекает для них, как осенний дождь, удручающий в своей монотонной ка пели. Они не умеют взрастить своего внутреннего вишнёвого сада, и сиротливыми тенями идут они по миру. Изнеможённые повторением, его не осилив шие сменою внутренних обновок, они пускают свою ладью на волю жизненных волн, потому что их собст венная воля бледна и слаба; она, «как подстреленная птица, подняться хочет и не может». И в жизни, ки пящей заботами и трудом, они ничего не делают.