Эстетизация частной жизни в антропологических ситуациях модерна и постмодерна. Монография

собой «смерть» субъекта. Плюрализм культур, разрушение прежней классовой структуры и вместе с ней традиционной шкалы престижа приводят к проблематизации существования общепринятых целей, и, вследствие этого, к кризису целеполагания. Казалось бы, исчезают цели, и умирает тот социальный тип, который характеризуется умением использовать свое сознание в деле достижения собственных целей. Однако именно ситуация кризиса старых ценностей является предпосылкой рождения субъектности. А затем субъект не может

«умереть» в силу существования такого феномена как социальная память. Например, что касается ученого, социального теоретика, то, пишет З.Бауман, законодательный разум продолжает жить в нем в виде социальной памяти. Действительно, современный ученый вынужден признавать плюрализм истин, но также продолжает мыслить себя способным судить и различать, что хорошо, а что плохо. Исчезают социальные условия, но остается «привычка быть субъектом». И в новых условиях всеобщего кризиса идентичности субъект переживает одиночество и несводимый ни к чему суверенитет мышления, чем и объясняется особая тяга к созданию и даже, подмечает З.Бауман, фантазированию сообществ, которые теперь неизбежно носят частный характер.

Очевидно, что перед нами открытый вопрос о том, что происходит с субъектом в конце XX столетия. Тенденции современной гуманитарной практики позволяют выделить два «лагеря» ученых: тех, кто активно провозглашает «смерть субъекта» и тех, кто «ищет субъекта».

Можно вслед за Стюартом Холлом рассмотреть этапы децентрации субъекта: от К.Маркса к З.Фрейду, который открыл сферу бессознательного, которое правит нами, но ничего общего с Разумом не имеет. Затем С.Холл упоминает Ф. Де Соссюра, который впервые показал обусловленность нашего «автономного» мышления структурами языка. М.Фуко, обнаруживший тесную зависимость и прямую обусловленность развития субъектности дискурсом власти. И, наконец, социальные движения 60-х годов XX века, которые, по мнению С.Холла окончательно децентрировали субъекта. Основная «заслуга» в этом принадлежит феминизму, подвергшему сомнению то самое классическое различение понятий «внутри» и «вовне», различение «приватного» и «публичного», сделавшее «личное»

«политическим» [160; 139].

71

Но, с другой стороны, в гуманитарной практике имеются также попытки рассмотреть человека в качестве субъекта, и сам факт появления проблемы частной жизни говорит о сохранении, во всяком случае, идеи человеческой субъектности.

Показательна в этом смысле судьба микроистории, направления постмодернистской истории, которое возникло в Италии 70-х годов XX века. Возникнув как локальная история, которая в противовес официальной глобальной истории выбирает предметом исследования более скромные объекты (судьба одного отдельного человека, события одного единственного дня, сеть интеракций в одной отдельно взятой деревне и т. д.), микроистория трансформировалась в рамках праксиологического поворота французской историографии 90- х в настоящую историю субъекта. Ю.Бессмертный следующим образом характеризует взгляд на микроисторию французских ее представителей (Ревеля, Лепти): микроистория – «это история автономно действующих субъектов, способных выбирать стратегию своего поведения, способных по–своему переформулировать имеющиеся установки; это антифункционалистская история, в которой, хотя и признается значение объективно существующих структур в жизни и поведении людей, исходят из возможности каждого из них всякий раз по–своему актуализировать воздействие этих структур» [15, с.18]. При этом «микроисторики» склонны видеть субъекта даже там, где его исторически быть не могло. К примеру, автор главы «Семья крестоносца: супружеский конфликт в начале XII века» С.И.Лучицкая усматривает черты индивидуальности стиля в единственно сохранившемся письме Стефана Шартского, крестоносца 12 века [142, с. 140]. При соотнесении стиля письма Стефана Шартрского к жене с практикой написания личных писем в начале 12 века (наличие посредника – писца, особый порядок диктовки) нам не представляется возможным усмотрение «индивидуальных черт» стиля: автор здесь теряется не методологически, а фактически.

Субъектность – это природная и универсальная характеристика человека, рожденная глубинными, экзистенциальными условиями его бытия. Однако в деле формирования субъектности сыграли не менее существенную роль и исторические особенности бытия человека – опыт войны, который способствовал тому, что огромные массы людей подвергались экзистенциальным испытаниям, система капиталистического хозяйства, а также исторические кризисы доминирующего типа мировоззрения. С другой стороны, исторические

72

особенности бытия человека, а именно социально-экономические и политические условия, порой были таковы, что не допускали возможности каждому реально практиковать эти качества. Но то, что рождено в культуре, не может исчезнуть без следа. Феномены субъекта и личности, то есть человека-носителя субъектных характеристик, в эпоху классического капитализма находили порой странные выходы на поверхность социальной жизни, в то время как условия производства требовали существование обезличенного, анонимного, безликого человека. В рамках идеологий освобождения пролетариата и либерализма нашел выход призыв к наделению качествами субъектности и личности всех тех, кто был этого лишен прежде. Благородная цель либерализма каждого фактически сделать субъектом и личностью в общественной жизни не была достигнута повсеместно. Но в условиях постиндустриального общества произошло осмысление ценности частной сферы бытия, в которой человек имел и имеет большую степень свободы по сравнению с усредняющим воздействием объективных обстоятельств его публичной, общественной жизни. Повышение значимости частной жизни и рост индивидуализма в наши дни – это социальная практика, имеющая сейчас место в общественном бытии и сознании.

2.3. Становление частной жизни как социального феномена

В Европе становление частной жизни как самостоятельного социального феномена связано с процессами индустриализации и социальной дифференциации, которые характеризуют общество модернити. Поэтому относительно общества классического капитализма речь пойдет, прежде всего, о выделении частной жизни в отдельную сферу и, следовательно, о необходимости рассмотрения ряда пространственных и временных характеристик этой сферы. Но даже самый общий подход к проблеме частной жизни обнаруживает, что ограничиться только пространственно–временными характеристиками не представляется возможным, так как в условиях постиндустриального общества наблюдаются уже тенденции социальной де-дифференциации, и частная жизнь существует здесь скорее в пределах пространства культуры, чем в рамках некоей географии социальной жизни. При этом постановка вопроса об определенной сфере частной жизни все же необходима, так как в этом

73

случае речь пойдет об анализе общественных предпосылок, социальных условий становления частной жизни и приватного как категории культуры. В настоящем разделе мы рассмотрим логику трансформации частной жизни от ее конфигураций в классическом буржуазном обществе к тем изменениям, которые она претерпевает в постиндустриальном, постмодерном обществе.

На начальных этапах развития ремесленного производства в доиндустриальном обществе семью, которая мыслится основным институтом частной жизни, объединял совместный труд, в котором существовало относительное равноправие мужчин и женщин. Позже, в связи с накоплением профессионализма в ремеслах, происходит формирование индустриальных производств и рост заработной платы. Другой стороной этого процесса оказывается то, что женщина перестает в новых условиях справляться с домашними обязанностями

ивыбирает (согласно представлениям исследователей– функционалистов, почти добровольно) пребывание дома, поскольку заработная плата мужчины позволяет это. Именно в этот момент происходит дифференциация миров публичного и приватного: семья превращается в частную сферу, в «домашний очаг», у которого мужчина отдыхает от публичного мира, полного конкуренции и агрессии. Происходит институциональная дифференциация публичной

иприватной сфер и выделение частной жизни в отдельный институт.

Применительно к эпохе развитого капитализма правомерно говорить не о единой «картине мира», а о двух картинах – мужской и женской, поскольку дифференциация публичного и приватного миров основывалась во многом на различии гендерных позиций, характерных для общества классического капитализма. Этот дуализм позволил многим исследователям, и не только функционалистам, говорить о принципиальном различии функций, которые выполняют в обществе мужчина и женщина. Даже в 50-х годах нашего столетия, уже отмеченного существенными результатами феминистского движения, подобное разделение функций, а именно «инструментальной» мужчин и «выразительной» женщин, было отрефлексировано в труде Т.Парсонса [164, с. 303]30. Согласно представлению об этих двух функциях, дело женщины – это задача «поддержания уюта», что может предполагать самые разные действия,

30Речь идет о фундаментальном труде: Parsons, Talcott, and Robert F.Bales. Family, Socialization, and Interaction Process. Glencoe, IL. Free press, 1953.

74

тогда когда дело мужчины – выполнение инструментальных обязанностей, которые ассоциируются, прежде всего, с его профессией: повар, ткач, плотник и т. п.

Однако деление на частную и публичную сферы не было продиктовано лишь органическими потребностями самого общества, как склонны представлять дело представители функционализма. В действительности в частной сфере имел место процесс пролетаризации женщин: она выполняла и выполняет массу инструментальных обязанностей – работу прачки, повара и т. д. без соответствующего вознаграждения. Представители феминизма как политического движения и теоретической перспективы склонны трактовать этот процесс как следствие мужского шовинизма. Однако мы рассматриваем процесс пролетаризации женщин в русле универсального для капитализма явления – эксплуатации, которая, по большому счету, равнодушна к признакам пола. Так, представляется возможным рассмотреть отказ в допуске на производство женщин в русле характерной для капитализма эксплуатации. Два заработка в семье лучше, чем один, но ставки рабочих–мужчин одинаковы и не зависят от их семейного статуса. Представления же о мужском шовинизме и идеология маскулинизма несколько искажают реальную картину, и, в определенной мере, формируют интерпретации самих социальных деятелей. В результате мы оказываемся перед раздвоением картины мира: если для европейского мужчины индустриальной эпохи частная сфера действительно была чем-то сокровенным, в противовес жестокому миру, то для женщины дом зачастую являлся рабочим местом, где она должна была заниматься демонстрацией того, что Т.Веблен применительно к американскому обществу определил как «праздность напоказ» [29, с.286–306]. Деятельность женщины по дому, в том числе украшение интерьера, в этих условиях носит ритуальный характер и призвана демонстрировать то, что у нее нет необходимости заниматься деятельностью, направленной на извлечение дохода. Эта деятельность праздна в том смысле, что не имеет общественной производительной ценности. При этом ценится не красота интерьера, а красота как свидетельство затраченных усилий. Жена также обязана потреблять «заметно для окружающих» товары, свидетельствующие о достатке дома. Женщина оказывается ритуальным потребителем, осуществляя «замещенное» по Т.Веблену потребление в интересах других. Наконец, традиционная дихотомия «будничное – парадное» в одежде

75

для женщины, пребывающей дома, также оказывается основанной на правилах, отличных от норм, характерных для «официальной», «мужской» культуры: частная сфера для женщины часто оказывалась единственным миром, и дома она носила парадную одежду. Итак, здесь мы видим первый конфликт между традиционными представлениями о приватном как сокровенном и личном и социальной практикой уединения в пределах частного жилища. Если для мужчины буржуазного общества частная сфера – это сфера отдыха, воспроизводства, то для женщины – это рабочее место, сфера производства, но не общественного, а частного.

В доиндустриальном обществе производство и место жительства человека зачастую располагались вместе. Однако в XVIII веке, как указывает Ф.Бродель, происходит «отказ от привычной организации жилищ у богатых». Жилое помещение, «место, где едят, спят, где воспитываются дети, где женщина исполняет лишь роль хозяйки дома, где скапливается при огромном избытке рабочей силы прислуга», отделилось от места торговли и производства – лавки, мастерской, кабинета [20, с.299]. До этого времени, указывает историк, лавка или мастерская располагалась на нижнем этаже дома хозяина, на втором этаже жил он сам, а выше размещал своих работников. Вся эта группа – хозяин, его жена, дети, а также слуги и подмастерья и назывались «семейством». Показательно, что именно такое определение семьи дал Т.Гоббс в третьей части «Основ философии»: «Отец семейства, дети и рабы его, объединенные силою отцовской власти в одно гражданское лицо, называются семьей» [47, с.370]. Процесс отделения места жительства от места производства был, как указывает Ф.Бродель, связан с логикой крупного города и являлся глобальным, наблюдаемым в Кантоне и Пекине в той же мере, как в Париже и Лондоне. Заметим, что логика крупного города в свою очередь связана с логикой капиталистического производства. И именно рост производства и производственных площадей приводил к скоплению в цехе массы народа, так что о расселении их всех в непосредственной близости от места работы речи быть уже не могло.

Вновь задумаемся над временными пределами разделения частной и публичной сфер. В Европе это произошло не раньше XVIII века. В пользу этого говорит не только факт разделения места жительства и производства, но и анализ организации жилищ того времени. Так у Ф.Броделя находим свидетельства того, что как жилища крестьян, так и зажиточных горожан XVII века представляли

76

собой одно жилое помещение, в котором объединялись кухня, спальня

игостиная: «В Варзи (Ньевр), маленьком бургундском городке скорее деревенского облика, дома богачей оказываются крестьянскими, и описывающие их в XVII веке реестры почти не упоминают иных помещений, кроме единственной большой жилой комнаты – одновременно кухни, спальной и «гостиной» [20, с.296]. И такая планировка характеризовала отнюдь не только дома городов «деревенского облика», но и крупных городов, не только бедняков, но

изнати. Если дома бедняков характеризовались просто отсутствием мебели, то убранство богатых домов Франции, Англии, Нидерландов XVII столетия, как указывает Ф.Бродель, ориентировалось на внешний мир, было подчеркнуто торжественным, служило выражению социальной значимости хозяев. Однако роскошная парадная зала так и оставалась в XVII веке общей жилой комнатой: «В этом торжественном декоре, запечатленном на стольких фламандских картинах, от Ван де Бассена до Абрахама Босса и Иеронимуса Янссена, ложе, располагавшееся обычно рядом с камином и скрытое за большим пологом, находится в том же самом зале, где нам показывают сотрапезников, собравшихся для обильного ужина» [20, с.329]. Роскошь XVII века не знала интимности, заключает Ф.Бродель: «...в парижском особняке XVII века на втором этаже, считавшемся этажом «благородным», предназначенным для хозяев дома, все комнаты, передние, салоны, галереи, спальни (которые иной раз мало отличались друг от друга) располагались анфиладой. И чтобы добраться до лестницы, всем, включая и слуг, занятых своими обычными хлопотами, нужно было пересечь все эти комнаты» [20, с.330]. С XVIII же века индивидуум «будет стараться оградить свою частную жизнь», пишет историк. Особняк стал состоять из трех групп помещений – комнат для приема друзей, парадных апартаментов, и, наконец, личных покоев. Изменение планировки квартир Ф.Бродель связывает, однако, не с ростом индивидуализма, а с повышением цен на жилье в крупных европейских городах в XVIII веке, которое обусловило необходимость максимально использовать ограниченное пространство. Но как результат, несомненно, возросла степень дифференциации публичного и приватного миров в сознании людей.

Динамика формирования сферы частной жизни связана, наряду с законами общественного производства, также с характером политической системы. Диалектика частного и публичного в

77

современном понимании возникает по мере развития демократических структур современного гражданского общества.

Для придворной культуры не было характерным разделение на частное и публичное, хотя частная жизнь монарха и имела политическое значение. С одной стороны, не было «приватного» в рамках самой придворной жизни – буквально каждое деяние монарха имело политическое значение, даже интимная его жизнь происходила на виду. С другой стороны, не было того, что в современном демократическом обществе считается «истинной публичностью», которая возможна только как свобода публичного слова и действия. В условиях монархии народ, который все же служил «публикой» для представлений двора, сам не мог принять участие в спектакле политической жизни страны. «Настоящая публичность» в Европе возникнет позже, в эпоху Просвещения.

Со второй половины XVIII века формирование частной жизни в Европе происходило под знаком развития гражданского общества. Относительно этого периода – конца Старого режима и эпохи Великой Французской революции, – исследователи отмечают начало формирования публичности как таковой [157]. И если до этого периода, как указывает автор главы «Выделение частной жизни как историографическая и методологическая проблема» Л.П.Репина, в исторической науке речь шла об истории частной жизни, то применительно к указанному периоду ставится вопрос о разграничении частной и публичной сфер, их выделении из общего пространства социальной жизни. «Этот процесс представляется как складывание гражданского общества и новых форм интеллектуального социального общения. В эпоху Просвещения люди, критикующие государство, выходят из внутреннего пространства частной жизни и, образовав определенную общественную группировку, то, что мы теперь называем интеллектуальной публикой, противопоставляют властному могуществу абсолютистского государства силу своего неформального влияния, свою волю» [142, с. 26]. Речь идет о новой политической культуре, которая начинает складываться в клубах, салонах, кафе, академиях. Ю.Хабермас пишет о выделении в этот период в рамках частной сферы аутентичной, то есть подлинно публичной сферы в противовес существовавшей тогда «ложной» публичности существующих социальных структур абсолютизма: «Публичная оппозиция середины XVIII века возникает из собрания прежде разрозненных «субъективностей» частных лиц, все сильнее

78

осознающих свои общие интересы, и из совместного противостояния абсолютистскому государству» [142, с. 26]. Важно то, что и в трактовке Ю.Хабермаса, и в последующих дебатах вокруг работы, частное – публичное не выступают как формальная дихотомия, а взаимоопределяются, подчеркивается неразрывность двух сфер.

В условиях современной демократии граница между приватным и публичным существует, но также мыслится и возможность для человека пересекать ее посредством участия в политике. Другой вопрос, что эта возможность долгое время была именно мыслимой, теоретической, до тех пор, пока в рамках европейского и американского либерализма не возникли призывы о равенстве возможностей для представителей всех рас и полов.

Таким образом, формирование частной сферы бытия коррелирует с процессом формирования личности. Рождение представлений о приватном в европейской культуре коррелирует с признанием определенных прав и свобод за гражданским индивидом. А длительная практика обладания правами и свободами, в свою очередь, и приводит к достижению индивидом особого качества – быть личностью. Если же взглянуть на ситуацию с точки зрения социальной эмпирии и задаться вопросом «кто был той личностью?», которая наделялась правами и свободами, то становится ясно, что первоначально это было меньшинство (американские социологи скажут «богатые, белые, мужчины», то есть индивиды, занимающие верхние позиции по экономическому, расовому и гендерному показателям). Однако позже, в рамках европейского либерализма право быть личностью распространяется во все большие социальные слои. Свобода и равные права декларируются для афроамериканцев в США, рабов, женщин, детей, инвалидов и других категорий лиц, которые были социально ущемленными прежде. Показательно, что во второй половине XIX века доступ к образованию в США практически одновременно получили две категории лиц, для которых это было невозможно ранее: это афроамериканцы и женщины.

Как было показано выше, фактическая дифференциация миров публичного и приватного в Европе произошла по мере формирования индустриального общества (примерно начало XVIII века). Однако свое закрепление в идеологии процесс дифференциации публичного и приватного нашел гораздо позже, тогда, когда уже существенно изменились первоначальные социально-экономические предпосылки формирования этой социальной дихотомии. Образование видимой

79

полосы отчуждения между частной и публичной сферами историки частной жизни относят не к началу Нового времени, когда возникает понятие «частного» как находящегося вне сферы публичного, а к середине XIX века, связывая его с распространением так называемого культа семьи и домашнего очага[142, с. 27].

Относительно этого времени, а именно с середины XIX века, отмечаем противоречие (второе в нашем ряду) между социальными реалиями того времени и идеологией семьи и домашнего очага. Как указывает Жанет Вульф, представительницы рабочего и низов среднего класса на протяжении всего XIX века продолжали работать вне дома, в институтах, которые возникли и выросли под влиянием процесса рационализации современного общества, о котором писал М.Вебер, а именно на фабрике, в офисе и государственном департаменте. Однако наряду с этим эмпирическим фактом, существует также хорошо задокументированный процесс разделения частной и публичной сфер, а также идеологическая тенденция ограничения женщин «частной сферой» дома [171]. Противоречивым образом на уровне общественного сознания «нормой» с середины XIX века продолжало мыслиться такое положение вещей, при котором женщина ограничивалась социальной ролью жены и матери (эта идеология получила название «cult of true womanhood»), несмотря на тот факт, что фактические отклонения от этой «нормы» носили поистине массовый характер.

Таким образом, возможно рассмотрение идеологии разделения приватной и публичной сфер, которая проявилась к середине XIX века, в качестве превращенной формы сознания, поскольку для ее появления уже не было фактических социально-экономических предпосылок. Идеология эта в качестве превращенной формы жива и по сей день, способствуя сохранению гендерных стереотипов, а также брака, одного из основных институтов частной жизни.

Но уже в эпоху индустриализма началась эрозия разделения на частное (семью) и публичное. Так, Джон Стюарт Миль, являвшийся вдохновителем и одним из первых участников движения западного феминизма, трактовал семью как властный, и, следовательно, общественный, социальный, а не частный институт, институт, где существуют отношения господства – подчинения и заключаются коммерческие сделки. При этом Милль отнюдь не выступал против традиционного разделения труда по полу, но он обратил внимание на то, что брак в современном ему, казалось бы, цивилизованном

80