Эстетизация частной жизни в антропологических ситуациях модерна и постмодерна. Монография

Необычные и исключительные события также неизбежно оказываются причастными повседневности.

Очевидно, что при таком подходе к категории «повседневность» происходит отказ от отождествления ее с бытом, будничностью и обыденностью, отказ, который укрепился в современной социальной теории. В качестве иллюстрации такого отношения к повседневности может быть приведена театральная перспектива современной социологии. Например, визит к врачу – это совсем не праздник, но и не будничное событие. В аспекте театральной перспективы, на приеме у врача человек претерпевает поистине театральное перевоплощение – из личности, субъекта в тело, объект, перевоплощение, сопровождаемое сложным ритуалом, который «исполняет» медицинский персонал [164, с. 132–133]. Таким образом, в современной социальной теории происходит осмысление повседневности как значимой, интересной, исключительной сферы жизни человека и отказ от трактовки повседневности в качестве унылой «изнанки» бытия.

У частной жизни и повседневности есть одна общая черта – эти сферы человеческого опыта историчны, они сложились в процессе развития индустриального общества и тесно связаны с процессом социальной дифференциации, который характеризует общество модернити. Уже у Хайдеггера угадывается идея о том, что повседневность возникла на достаточно поздней стадии развития общества: «…повседневность остается специфическим способом бытия вот–бытия и тогда – и именно тогда, – когда это вот–бытие обладает высокоразвитой и внутренне дифференцированной культурой» [137, с. 161]. Однако Хайдеггер утверждает, что примитивное существование имеет свои возможности исключительного, необычного, и, таким образом, примитивные общества, по Хайдеггеру, тоже имеют свою специфическую повседневность. Позже в социальной теории утверждается представление о принадлежности повседневности как сферы лишь высоко дифференцированным культурам. Так, Л.Г.Ионин утверждает, что в примитивных обществах, в отличие от современного, существовал синкретизм различных типов действий и переживаний и, следовательно, синкретизм разных общественных сфер [73, с.163]9.

9Об историзме обыденного сознания также [85, с.117].

21

Феномен частной жизни историчен, как и повседневность. Мы придерживаемся представлений о том, что частная жизнь является достоянием культуры нового времени, и формирование частной жизни синхронизируется с процессом формирования личности10. Частная жизнь является достижением буржуазного образа жизни. Как отмечает британский литературовед Р.Уильямс, исследующий историю слова private, «частное... в своем позитивном смысле есть рекорд в узаконивании буржуазного взгляда на жизнь: крайне обобщенная привилегированность, однако абстрактная на практике, уединение и

защита от других (публичного), недостаток подотчетности «им»

[170]11.

Не следует, конечно, отрицать существования черт некой универсальной приватности. Возникнув однажды (частная жизнь как самостоятельный социальный феномен и «приватное» как категория европейской культуры сформировались к XVIII столетию), понятие «частная жизнь» отныне стало универсальным. Получив статус категорий и ценностей культуры, категории «приватное» и «публичное» являются отныне именно философскими категориями и должны стать предметом именно философского анализа, несмотря на то, что традиционно проблема частной жизни принадлежит

10Однако некоторые научные школы, например антропологи США, говорят о частной жизни «примитивных» сообществ, в частности, индейских племен Америки [142, с. 24–25]. Не отрицая существования неких черт, предшествовавших формированию идеи приватного, мы все же считаем, что экстраполировать представления современного европейца о частной жизни не совсем правомерно даже на некоторые так называемые «цивилизованные общества». Подход американских антропологов имеет свои здравые основания. Если рассматривать последовательность эпох европейской культуры (античность Греции и Рима, средние века, Возрождение и т.д.), то мы видим культурную преемственность ценностей частной жизни в Европе, которая и привела, в конечном счете, к формированию частной жизни как самостоятельного социального феномена. Однако если рассматривать вопрос под углом цивилизационного подхода, то мы обнаружим, что каждая из перечисленных эпох, в том числе эпоха нового времени, начинала свою историю с примитивности жилищ, в которых существовал синкретизм приватного и публичного пространств (см. главу 2.3 настоящего издания). В рамках исторического изучения частной жизни также принят принцип: процесс обособления индивида и выделения частной сферы не синхронизируются [142, с. 27]. В этом смысле утверждение о синхронизации процессов формирования личности и частной жизни может показаться спорным.

11Однако если в английском языке слово private имеет оттенок «секретного», «скрытого от посторонних», то в русском языке понятие «частная жизнь» ассоциируется, прежде всего, с жизнью части общества, то есть личности.

22

социологии и истории, а сама дихотомия «приватное – публичное» часто используется при социологическом анализе общества. Дело в том, что нельзя «привязать» категории «приватное» и «публичное» к какой–либо временности, пространственности или институциональности. Нельзя, например, считать, что пространство чьей–либо личной квартиры является приватным, в то время как подъезд или улица – публичным. Социальные деятели подчас пространство своего подъезда или подземного гаража также считают приватным. Так, в статье Венди Каминер «Цена утраты частной жизни», которая одно время была распространена в Интернете, читаем: «Мы постоянно жертвуем конфиденциальностью ради безопасности, славы и даже ради удобства. Мы не можем обойтись без кредитных карт; нам нравится, что на парковках, в лифтах или банках есть камеры наблюдения; мы безропотно терпим, когда в аэропортах у нас требуют удостоверение личности с фотографией…» Лифт, банк и парковка, казалось бы, являются публичным пространством, и не совсем правомерными представляются претензии социальных деятелей на приватность там. Однако люди распространяют представления о «собственном месте» на пространства, фактически приватными не являющиеся. Также описаны опыты «публичной уединенности» фланера в условиях модерного города, и, несомненно, существует опыт «приватности на публике», широко распространенный в современной молодежной субкультуре и демонстрируемый в многочисленных реалити-шоу. Таким же образом нельзя считать чье–либо время, проводимое на рабочем месте публичным временем, в противовес приватному времени досуга, так как и во время досуга мы бываем охвачены проблемами нашей работы и не всегда можем позволить делать то, «что душе угодно». И уж конечно нельзя сводить частную жизнь к социальному институту семьи, которая, тем не менее, долгое время являлась и, возможно, продолжает быть основным институтом, связанным в общественном сознании с категорией частной жизни. «Приватное» и «публичное» – это категории в сознании людей и они являются вечными в ряду иных бинарных оппозиций. Однако в каждый исторический период происходит некий поворот в мировоззрении людей, и категории «приватное» и «публичное» приобретают в культуре новое значение. Поэтому так важно обратиться к пространственному, временному и институциональному анализам приватности. К тому, как «ведут себя» категории «приватное» и «публичное» в различных социальных

23

условиях – как им «жилось» в хижине французского бедняка XVII века и в доме богача того же времени, как им «жилось» в квартире конца XVIII века, в которой уже произошла дифференциация представительной части дома и личных покоев, наконец как им «живется» в сознании современного подростка, часами просиживающего в чате.

В неклассической философии происходит постепенное признание качества быть субъектом за «маленьким» человеком, который является субъектом уже не только в определенных сферах культуры (в области научного познания, например), но и в своей повседневности. Повседневность начинает рассматриваться как нечто интересное, исключительное, положительное, необходимое, то есть в качестве ценности культуры. А раз это ценность, то нечто, что наделено как этическими, так и эстетическими характеристиками. Поэтому одновременно повседневность может быть и феноменом, которому можно «добавить» ценности посредством придания ее вида, кажимости, то есть посредством ее искусственной эстетизации. Такая же участь постигла и ту часть повседневности, которая центрирована вокруг субъекта – частную жизнь человека. Отныне и за ней будет признаваться возможность быть наделенной эстетическими характеристиками и мыслиться посредством эстетических категорий. А также возможность быть эстетизированной.

1.3. Частная жизнь: два взгляда

Существует множество исследовательских подходов к проблеме частной жизни, поскольку она является предметом многих гуманитарных дисциплин. Однако мы выделяем две магистральные линии исследований, два взгляда на проблему частной жизни.

В основу первого положен вопрос о «месте», «расположении» частной жизни в ряду многих других сфер жизни человека – прежде всего в этом отношении, в качестве социального института, проблема изучается социологически и исторически (при этом четкие границы наук зачастую стираются). Здесь, наряду с диахронным, историки практикуют и синхронный подход, который заключается в использовании социологических методик при изучении события исторического прошлого. Например, в главе «История женщин сегодня» цитируемого издания Л.П.Репина упоминает методику сетевого анализа интеракций [142, с. 46–47]. Используется также

24

метод интерпретации текстов, которые в современной истории сравнительно недавно обрели статус исторического документа – частной переписки (глава «Семья крестоносца…) [142, с. 136–156], дневников (глава «Любовные связи и флирт в жизни русского дворянина XIX века» Н.Л.Пушкаревой и С.А.Экштут) [142, с. 180– 208], произведений искусства («Любовные связи и их литературное преломление во Франции XII века», автор В.А.Болонин) [142, с. 157– 179].

Сам факт возникновения проблематики частной жизни в исторической науке говорит о многом. Дело в том, что постмодернизм в культуре характеризуется кризисом больших повествований – о равенстве, свободе, религии. В их число попала и история. Так, период после 60-х годов в истории охарактеризован распадом «большого нарратива» – истории, на сумму малых (история женщин, детей, черных в Америке, частной жизни), что сказалось непосредственно на самой дисциплинарной матрице истории12. Отмеченные направления являются альтернативными подходами к историческому прошлому, а не просто новыми историческими отраслями. Обозначенные тенденции плюрализации современного исторического знания имеют серьезные политические предпосылки, а именно произошедшее в XX веке крушение западного империализма, которое выдвинуло на первый план историю различных культур. Отныне мир не един, и у него не может быть единой всемирной истории, которая, в свою очередь, являлась продуктом экспансии капитализма. Отмеченные тенденции еще раз доказывают слова К.Маркса: «Всемирная история существовала не всегда; история как всемирная история – результат» [100, с. 736]. Проблема частной жизни возникла сразу в нескольких исторических субдисциплинах: в возникшей в 60-х истории женщин, в микроистории и собственно истории частной жизни.

Как уже отмечалось, одним из результатов онтологического поворота в философии стало рождение философской категории «повседневность». В рамках исторической науки также возник интерес к повседневности, общие предпосылки которого выразил П.Бёрк [17; 153]. Он подверг критике традиционный подход в истории за то, что он изначально отталкивается от представления о том, что является историческим событием, а что нет. При этом упускается из виду то

12Эдуард Гренди, вслед за Франсуа Доссом, поэтично называет этот процесс возникновением «истории в осколках» [49, с. 291].

25

обстоятельство, что история – это определенная интерпретация, а не объективный отчет о некой «реальности». Сам П.Бёрк предлагает иной подход, который определяет как «история снизу», подразумевая под этим рассмотрение явлений с точки зрения повседневных событий.

История женщин также критикует традиционную классическую парадигму за то, что получаемая в результате история – это всего лишь история мужчин, а, например, частная сфера, которая в капиталистическом обществе была традиционно женской, оставалась за кадром. Предпосылкой появления женской истории (которой Э.Дэвин дала остроумное наименование herstory), помимо существования социальных проблем женщин, и связанным с ними политическим движением феминизма, послужили и тенденции самой науки. Как уже упоминалось выше, возникший в рамках истории ментальностей интерес к специфичности, особенности, инаковости и Другому, выдвинул в качестве предмета анализа эмпирических «Других», в числе которых и находится женщина. Важно отметить, что именно появление категории «гендер» и гендерного подхода во многом способствовало постановке проблемы частной жизни, так как новый взгляд был направлен на реконструкцию «женской» культуры и ее атрибутов. Практика этого нового взгляда как на институциональный срез современного общества, так и на его историю и привела, в конечном счете, к утверждению такого предмета исследования, как частная жизнь.

История частной жизни как самостоятельное направление сложилась также в 60-х годах; особое место здесь принадлежит французским историкам. Пятитомник «История частной жизни» под редакцией Филиппа Арьеса представляет собой собрание многочисленных эссе, посвященных различным историческим периодам и не объединенных единой методологией.

Обращает на себя внимание постмодернистский характер перечисленных направлений. Прежде всего, они демонстрируют характерную плюрализацию исторического знания: есть как минимум две истории – мужская и женская, все дело в том, какую выбрать. История – это всего лишь определенная комбинация источников, и от этой комбинации зависит получаемая «реальная» картина. С точки зрения женской истории, например, эпохи Возрождения не существовало, этот период был, напротив, отмечен геноцидом по отношению к женщинам. Однако микроистория, на наш взгляд, стоит особняком по отношению к постмодернистским тенденциям

26

провозглашать «смерть субъекта»: микроисторики как раз «ищут человека». Их маленький человек неповторим, уникален и действует именно как субъект.

Таким образом, историческое видение специфичности феномена частной жизни возникло недавно, и связано оно со своеобразной, условно говоря, «приватизацией» в рамках истории: на смену всеобщей истории пришло множество отдельных, порой альтернативных дисциплин, которые пытаются реконструировать иной, не попавший в поле зрения классической парадигмы, ход истории. И, несмотря на то, что обращение к проблеме частной жизни существовало в исторической науке XIX века (достаточно вспомнить двухтомник П.Гиро), эти исследования носили скорее описательно – этнографический характер [45; 46]. Например, к сфере частной жизни П.Гиро относит одежду, мебель, прически, но не выделяет феномен частной жизни как определенную сферу специфических социальных отношений.

В основу второго взгляда на проблему частной жизни, собственно философского, положен вопрос о специфике «приватного» как такового. Второй взгляд имеет историю, очень существенную для европейского философского мышления и прочно связан с картезианством. Согласно Декарту, материя едина, сознания – индивидуальны, субъективны. Из этого как бы следует, что существует «приватный» мир нашего сознания, в который отказано в доступе всем, кроме самого владельца сознания. Но настоящую точку зрения оспаривают представители британской философии обыденного языка, в частности, Г.Райл, говоря о том, что сознание – это разумное поведение тела, тем самым переводя сознание из пласта скрытых сущностей в ранг явлений. Таким образом, при философском подходе к проблеме частной жизни возникает вопрос о значении приватности в европейской культуре и для европейского человека в контексте классической и неклассических концепций культуры, так как очевидно, что это значение будет различным для представителя средневековой культуры, человека Нового времени и человека постсовременной ситуации. И очевидным становится то, что в центре философского рассмотрения частной жизни оказывается проблема картезианского субъекта и его последующей трансформации.

При совмещении двух обозначенных подходов к частной жизни, при рассмотрении как институциональных и пространственно– временных ее параметров, так и вопросов мировоззрения,

27

обнаруживается целый ряд противоречий между социальной практикой уединения и представлениями социальных деятелей о приватном. Например, в условиях социальной приватизации «место» частной жизни расширяется за счет возможностей коммуникации, открываемой глобальной сетью Интернет, но, находясь в этой сети, человек теряет ряд своих субъектных характеристик. Что же касается исторического прошлого феномена, противоречия между практикой и ее интерпретациями происходят во многом из того, что традиционные представления о приватном сформированы в нас классической парадигмой, которая дает преимущественно рефлексию тех опытов, которые практиковались в эпоху классического капитализма мужчинами. В результате оказывается, что даже если для мужчины индустриальной эпохи частная сфера действительно являлась сферой отдыха и ассоциировалась с чем-то сокровенным, то для женщины она была скорее рабочим местом, на котором она осуществляла производство и была обязана профессионально демонстрировать то, что Т.Веблен определил как «праздность напоказ».

1.4. Частная жизнь: дефиниция феномена

Постановка проблемы эстетизации частной жизни привела к анализу тех явлений, которые происходят в философии XX века с «автономным» сознанием человека, а в социальной практике – с его способностью целеполагания. Прежде всего, анализ антропологической ситуации постмодерна позволяет очертить трансформации человеческой субъектности в современном мире. Что бы ни подразумевалось под словосочетанием «частная жизнь» – дом ли, семья, личная жизнь, различные сообщества, предполагается, что

частная жизнь – это та часть повседневности, которая центрирована вокруг субъекта. Человек делает выбор тех, кто будет составлять его ближайшее социальное окружение. Человек выбирает тип семейной жизни, тип своей роли ребенка, родителя, друга, сексуального партнера.

Акцентуация частной жизни в первую очередь как сферы персонального выбора и определенного рода островка человеческой субъектности в мире повседневной бессубъектности направлена на подчеркивание того момента, что в современном мире категория частной жизни не ограничивается и даже частично утрачивает свои пространственные, временные и институциональные характеристики.

28

Человек уже не всегда может быть субъектом в ситуациях своей личной жизни, в рамках института семьи, в ситуации частной переписки, в пространстве своего дома. Но приватность, которой он отныне уже не может лишиться окончательно, тогда начинает жить в иных «местах», ситуациях и формах – в его профессии, в рамках сообщества, в особых способах использования обычного языка.

Частная жизнь центрирована вокруг человека, наделенного качествами субъектности и личности, человека, делающего выбор стиля жизни, друзей, партнеров. Настоящее представление о частной жизни как о сфере индивидуального выбора возникло недавно. Так, возможности выбора, к примеру, для женщины, в частной сфере не всегда существовали. И если ограничивать сферу частной жизни семьей, как это происходит в классических концепциях, следует признать, что даже сейчас полное осуществление выбора в ней невозможно – мы не выбираем родителей, детей, мы выбираем лишь наши роли, например, роль родителя. Однако, возникнув однажды, представление о частной жизни как о сфере индивидуального выбора является, на наш взгляд, сейчас основным.

Сфера частной жизни предстает в современном мире, дифференцированном на различные, в достаточной степени «самозаконные» сферы, своеобразным заповедником субъектности. Человек стоит в центре своей частной жизни и действует как субъект. Например, выбирает свою идентичность, пытаясь влиться в то или иное сообщество, сознательно планирует свой имидж, создает антураж, режиссирует жизненный путь, веря, что в жизни, как в хорошей пьесе нет ничего случайного. Функцию упорядочивания жизни, придания смысла миру и существованию самого человека в современных условиях часто берет на себя не только Разум, но и эстетическое чувство.

Центрация частной жизни происходит вокруг субъекта и по отношению к существующим культурным ориентирам, в числе которых социально–экономические отношения производствапотребления, этико-религиозные нормы и эстетика. Если в эпоху классического капитализма частная сфера была изнанкой общественного бытия человека, сферой его воспроизводства, то в условиях постиндустриального общества, в результате процесса социальной приватизации эта сфера существенно расширилась и приобрела статус значимой ценности культуры. В мировоззрении человека вера в Бога долгие годы была ориентиром нравственности и,

29

к примеру, семья, которая считается традиционным институтом частной жизни, держалась на представлении о святости уз. Сейчас происходит замещение этики, в том числе и религиозной, эстетикой. Этот тезис можно подтвердить хотя бы тем, что церковный обряд бракосочетания стал сейчас модой, воспринимается просто как еще один красивый ритуал, не имея ничего общего с тем, верят ли молодые

вБога, или нет.

Всовременном мире изменяются конфигурации частной жизни. Раньше эта сфера ограничивалась, прежде всего, семьей, и «располагалась» частная жизнь в пределах собственного жилища. Сейчас появились новые формы частной жизни. С одной стороны, существуют «частные сообщества» – малые группы, такие как научные школы, кружки, студенческие сообщества. Их формирование часто не вызвано экономическими интересами и происходит на основе эстетического критерия – вкуса, игры, возникает явление, получившее название «новый трайбализм» или «новая племенная культура». С другой стороны, наблюдается процесс социальной приватизации, существенно расширяющий традиционную, домашнюю «сферу» частной жизни.

1.5. Онтологический поворот неклассической философии как предпосылка исследования эстетизации частной жизни

Основной теоретической предпосылкой возникновения исследовательского интереса к процессам эстетизации частной жизни является онтологический поворот, произошедший в начале нашего столетия в неклассической философии. Более того, мы наблюдаем сходные философским тенденции в смежных гуманитарных сферах, прежде всего в истории и социологии, что позволяет говорить об общем русле развития неклассической гуманитарной парадигмы13.

13Термин «парадигма» связан с работой Т.Куна «Структура научных революций» [90]. Однако современные авторы пишут, например, о нарратологии как о «новой, альтернативной парадигме» [24], в таком значении все дальше отдаляясь от куновского смысла парадигмы как «образца», поскольку для современной нарратологии образцом является зачастую сама современная нарратология. Мы используем этот термин в значении суммы гуманитарных дисциплин (в современном обществознании появилось понятие «гуманитаристика»), дисциплин, которые объединены единым стержнем, пути описания которого намечаются в данной работе.

30