Эстетизация частной жизни в антропологических ситуациях модерна и постмодерна. Монография

Очертим ряд тенденций, названных онтологическим поворотом неклассической философии.

В неклассической философии понятие «бытие» начинает охватывать более широкий, чем прежде круг явлений, включая в себя повседневное существование человека в мире и язык. Бытие говорится, открывает себя в языке – настоящее утверждение М.Хайдеггера сделало возможным последующую онтологизацию текста и сознания. Выход, который предлагает М.Хайдеггер в «подлинное существование», а именно феноменология как новый, отличный от метафизического способ мышления, усиливает роль рефлексивности в жизни человека. Действительно, если реальность нельзя изменить, ее можно реинтерпретировать.

Сама рефлексивность в неклассической философии получает новое толкование – она в большей мере начинает включать в себя практики и стратегии эстетического порядка. Настоящий процесс эстетизации познания проявился как в методах наук, так и в методах, практикуемых социальными деятелями в своей повседневной жизни. В этом смысле современная эстетизация познавательных процессов имеет универсальный характер в постмодернистской культуре.

Эстетические стратегии начинают мыслиться важными компонентами мышления историка, социолога. Историк, например, может трактоваться как автор, интерпретатор [18]. Социологу также оказывается необходимым воображение [103], а историку – вкус и такт [31, с. 81]. Наряду со взглядом художника на мир (который выражается в интересе к теме границы, предела, ландшафта), возможен и взгляд актера на социальную действительность (представление о театральном способе презентации событий) [48]. В результате даже сама эстетизация повседневности начинает видеться как привнесенная средствами науки. Еще Ю.Лотман писал о «Письмах русского путешественника» Н.М.Карамзина: обыденная жизнь и обыденный человек получали своего литературного – следовательно, «благородного», культурно значимого – двойника»14. Это же заметил В.П.Козырьков: «…Описание и анализ обычной формы бытия человека возможны только необычными средствами, которые нельзя сводить к научным, теоретическим средствам… Отсюда видение

Для «неклассической гуманитарной парадигмы» характерен, в частности, интерес к повседневности, рассмотрение ее через призму эстетических стратегий познания. 14Лотман Ю.М. Сотворение Карамзина. – М., 1987. – С.232.

31

динамики обыденного мира в виде приключений, развлечений, праздников, узнавания, забот и др. форм, мало похожих на теоретически формализованные понятия естественных и общественных наук» [85, с.192]. Автор подчеркивает линию «научное

– ненаучное». Но здесь звучит и другой мотив: обычное выявляется только через необычное.

Эстетизация гуманитарного знания имеет также аспект, связанный с особенностями функционирования современной культуры. Эстетизация повседневности как социальный процесс, набравший силу в обществе, начиная с 60-х годов XX века, диктует необходимость использования искусствоведческих стратегий при изучении общества. Важным аспектом современной междисциплинарности является повышение внимания к факторам культуры, и использование даже в рамках общественных дисциплин методов наук, связанных с изучением культуры – киноведения, литературоведения и других искусствоведческих практик.

Американский социолог и антрополог Э.Гоффман взглянул на мир как актер и основал театральную перспективу в социологии. Театрализация жизни появилась под воздействием отчасти и экономических факторов, однако Э.Гоффман пришел к видению феномена театрализации жизни через антропологию. Изучая в качестве антрополога быт жителей Шетландских островов, он как чужой, посторонний в культуре местного населения, не всегда, видимо, понимал «сути» происходящего. Это акцентировало взгляд исследователя на аспектах видимых, внешних, представляемых. Затем найденный ракурс социолог перенес на анализ современного ему американского общества, используя в качестве материала для анализа не только результаты включенного наблюдения, но и многочисленные фотографии. В результате Э.Гоффман доказал, что театрализация поведения – это и есть то общее, что представлено и в культуре Шетландских островов, и в американском обществе, и даже в среде тех, кто был вынесен за скобки «нормального» общества – в среде душевнобольных.

Увеличивается роль эстетической рефлексивности в социальной жизни людей, когда вместо целеполагания приходит осмысление прошлых поступков задним числом и представление их в виде историй. Происходящая при этом поэтизация не слишком «благовидных» поступков служит их оправданию. Причина же такого использования способности мышления состоит в том, что в условиях

32

современного дифференцированного на различные сферы общества человек оказывается, используя выражение М.Вебера, в ситуации этического «политеизма ценностей», человек не всегда может предвидеть, под действие какого закона попадет – так исполнение «должного» на рабочем месте часто умаляет исполнение «должного» в семье, и наоборот. Ситуация мультикультурализма также диктует человеку необходимость мыслить свою жизнь в качестве связного сюжета, поскольку реально примирить между собой существование порой антагонистических субкультур, с которыми неизбежно соприкасается индивид, оказывается невозможным.

В классической философии познание в большей степени ограничено рациональностью. И.Кант, как отмечает Х.–Г. Гадамер, ограничил познание сферой теоретического и практического использования разума, определив рамки действия эстетических механизмов, в частности, вкуса. Способность суждения, по И.Канту – это способность подводить единичное под всеобщее. Но в этом смысле вкус обладает неоценимым эвристическим потенциалом, как для ученого, так и для обычного человека, представителя мультикультурного общества. Гадамер отмечает: «…подобное чувство [вкус] требуется повсюду, где подразумевается некая целостность, которая не дана как целое» (курсив мой – Г.Ш.) [31, с.81]. Другими словами, вкус нужен для того, чтобы увидеть это всеобщее, увидеть нечто как фигуру на определенном фоне, и в этом смысле вкус является необходимым компонентом мышления, например, исследователя–историка, пишет Гадамер. Вкус и определяет, судя по всему то, когда именно сумма единичных событий начинает видеться в качестве всеобщего закона. Несомненно, только на основе длительного пути развития рациональности возможно достижение этого нового качества. Только усвоенная культура, понимаемая как совокупность науки, морали и искусства, может со временем превратиться в такие качества–чувства как вкус и такт, который также необходим историку. Гадамер, например, видит основой гуманитарного знания образование, которое на определенном этапе становится чувством, подобным зрению, умеющему различать. Другими словами, образование, превратившееся в искусство как «техне», умение.

Неклассическая философия XX века отмечена поворотом к массовому человеку, человеку повседневности. Так М.Хайдеггер своим понятием da-sein, «просвет бытия», предполагает, что человек

33

уже бытийствует в процессе самого своего существования, в своей повседневной практике. Бытие отчасти утрачивает характеристики запредельного, и человек становится причастным к нему. Если автономный картезианский субъект еще только должен познать сущность бытия, дотянуться до него, то при понимании бытия как тотального явления уже изначально предполагается, что существенно все.

Своеобразное расширение понятия «бытие» имеет еще один важный для нашего исследования аспект. В классической философии бытие «объемно». Существует трансцендентное – Бог, закон, всеобщее и культура как всеобщее. Существует глубинное – сущность, и приватное, понимаемое как сокровенное и скрытое. В неклассической философии бытие, условно говоря, «разворачивается в поверхность» – существенным становится все: случайное, явление, поверхность и образ этой поверхности. В постмодернистской философии это явление выражается в интересе к теме поверхности – ландшафта, границ, пределов, полей. Философ как бы начинает практиковать взгляд художника на мир.

Важным оказывается также и звучание бытия, его голос. Настоящая тенденция проявилась, например, в филологии. «Не так давно классическая филология отказывалась брать на себя утверждение, будто фонетика имеет отношение к образованию смысла… Сегодня обратное утверждение стало просто констатацией очевидного факта. Сегодня все происходит легко и быстро на самой поверхности, на уровне фонетики. На уровне звука» – подмечает А.Балашов, говоря, судя по всему, об интонации [8, с.36]. Настоящий принцип является, несомненно, ответом современной филологии на тенденции последних лет: волны миграции с Востока на Запад привели к возникновению своеобразных гибридов, например, английского и русского, французского и арабского языков, прежде всего в плане произношения. Также в модернистской поэзии XX века существуют образцы фонетических экспериментов, которые заключаются в использовании не слов, а звуков, что приводит к своеобразному «словотворчеству», созданию новых смысловых образований.

Звучание бытия становится важным и для философии. Так, М.Бахтин в своей ранней работе «К философии поступка» начинает с утверждения о том, что для определенной сферы культуры (искусства или, например, науки) не важна индивидуально-историческая сторона

34

жизни автора: «…для теоретической значимости суждения совершенно безразличен момент индивидуально-исторический, превращение суждения в ответственный поступок автора его. Меня, действительно мыслящего и ответственного за акт моего мышления, нет в теоретически значимом суждении» [14, с.12–13]. Так М.Бахтин высказал мысль, которая впоследствии будет озвучена Р.Бартом и станет лейтмотивом постструктурализма, а именно идею «Смерти Автора». Точно так же и в искусстве: «Когда человек в искусстве, его нет в жизни, и обратно. Нет между ними единства и взаимопроникновения внутреннего в единстве личности» – пишет М.Бахтин [14, с.7]. Именно поэтому происходит раскол жизни и культуры, раскол, преодоление которого является стержневой идеей всей философии М.Бахтина. Для этого автор предлагает концепцию участного мышления, поступка и бытия-события. Поступок – это как раз момент единства мира культуры и мира повседневной жизни, единства мысли и конкретной историчности ее рождения. Посредством поступка человек приобщается к бытию-событию, внутри которого не различимы субъект и объект, реальное и идеальное, теоретически абстрактное и непосредственно-живое. Поэтому и слово участного мышления уже не только обозначает предмет как некую наличность, но и «своей интонацией (действительно произнесенное слово не может не интонироваться, интонация вытекает из самого факта его произнесения) выражает и мое ценностное отношение к предмету, желательное и нежелательное в нем и этим приводит его в движение по направлению заданности его, делает моментом живой событийности» [14, с.35]. Мысль, если это мысль участного, то есть приобщенного к бытию мышления, невозможна без интонации и эмоционально-волевой окраски: «Все действительно переживаемое переживается как данность-заданность, интонируется, имеет эмоционально-волевой тон, вступает в действенное отношение ко мне в единстве объемлющей нас событийности. Эмоционально-волевой тон – неотъемлемый момент поступка, даже самой абстрактной мысли, поскольку я ее действительно мыслю, т.е. поскольку она действительно осуществляется в бытии, приобщается к событию» [14, с.35]. В результате поступающим мышлением М.Бахтин считает только эмоционально-волевое и интонирующее мышление, которое своей интонацией проникает и в содержательные аспекты мысли.

35

Изменение философских представлений о бытии и отношения

вэтой связи к оппозиции «существенное – несущественное», возможно, как-то отразилось в методах и подходах неклассической гуманитарной парадигмы в целом. Во всяком случае, мы наблюдаем в таких гуманитарных дисциплинах, как филология, история, социология, сходные философским тенденции повышения интереса к случайному, а также привлечение эстетических стратегий в деле познания общества и человека.

Висторической науке также проявился характерный для неклассической гуманитарной парадигмы интерес к случайному как существенному – это возникновение казуальной или микроистории в Италии 70 – 80-х годов XX столетия. «Микроисторики» задаются вопросами о соотношении уникального и типичного, отдавая предпочтение изучению уникального, исследуя частные, единичные случаи (так в истории возникла традиция case studies). Интерес к случайному и даже своеобразная отмена случайности характерна также и для современной психологии, которая ведет начало от основных принципов психоанализа З.Фрейда. Учение об оговорках со всей ясностью показало, что ничего случайного в подсознании не бывает.

Трансформация представлений о приватном в философии идет

врусле обозначенного онтологического поворота. Существенна поверхность, явление, то, что уже на виду – что касается человека, прежде всего это его поведение и речь. При этом святая святых человека классической философии, сердцевина его субъективности – сознание – разворачивается в поверхность и уже тем самым как бы «выставляется напоказ». Если в рамках картезианства субъект мыслиться обладателем индивидуального сознания, которое и составляет сущность человека, то представители британской философии обыденного языка отказываются трактовать сознание в качестве некой скрытой сущности. Л.Витгенштейн при этом ссылается на недоразумение языка, создавшего отглагольное существительное «сознание», а Г.Райл утверждает, что сознание – это разумное поведение тела и нет ничего «тайного» в глубинах сознания, что не могло бы стать «явным» для глаз постороннего наблюдателя поведения человека. Исключение могло бы составить лишь малое число ментальных событий, таких как фантазии, сны, так как они явно манифестируются лишь в поведении малой части людей – лунатиков, например.

36

Самим фактом трактовки приватного как сокровенного мы обязаны картезианству и предшествующей ему традиции христианства. Трактовка приватного как строго индивидуального возникла в европейской философии вследствие того, что британский исследователь Г.Райл называет «категориальной ошибкой», которую «совершил» Декарт. Суть этой «ошибки» состоит в том, что при рассмотрении мышления и тела в качестве двух субстанций возникает характерное удвоение категорий, используемых при описании этих субстанций: возникают категории первого и второго рода, как называет их Г.Райл [116, с. 21]. Категории второго рода, связанные с описанием жизни души, представляют собой удвоение первых, часто со знаком отрицания. К примеру, согласно Декарту, материя существует в пространстве, ее жизнь обозреваема, сознания же существуют не в пространстве, они невидимы, индивидуальны, субъективны. Из этого следует, что, в противовес публичности жизни тела, существует «приватный» мир нашего сознания, в который отказано в доступе всем, кроме самого владельца сознания. Декарт, замечает Г.Райл, будучи ученым и, одновременно, человеком глубоко верующим, не мог допустить суждения о душе человека в категориях первого рода, категориях, описывающих жизнь тела. Поэтому в европейской философии возникла традиция мыслить тело в качестве явления, внешнего и поверхностного плана, а мышление, сознание – в качестве скрытой, невидимой и поэтому в определенной степени неподвластной наблюдению извне сущности человека.

Однако по Л.Витгенштейну сознание – это не сущность, а свойство. Не что иное, как грамматическая практика фиксации явлений психики, сознания, как утверждает философ, порождает ложные ожидания относительно их природы. (Подобные ожидания возникают также и в результате «молчаливых соглашений, которые служат пониманию повседневного языка». Поздний Л.Витгенштейн будет исследовать главным образом их.) Так, мы привыкли думать, что одному существительному соответствует одна вещь. А поскольку явления психики фиксируются в языке отглагольными существительными, это ожидание вполне распространяется и на них. В действительности же процессы мышления не заключают каждый в себе одну всеобщую сущность, а множество – «семейное подобие», по аналогии с тем, как одну и ту же фамилию совершенно произвольно могут носить многие и даже не похожие друг на друга люди. К примеру, процесс чтения. Мы не можем выяснить то, в чем

37

заключается сущность чтения как такового, так как существует масса вариантов чтения – с листа, почти наизусть, по слогам, бегло – и, следовательно, масса контекстов, в которых мы употребим слово «чтение». «Сущность» в классическом смысле, как «внутреннюю, глубинную, скрытую, относительно устойчивую» сторону предмета Л.Витгенштейн оставляет, однако, для естественных наук15. И философ не отрицает существования скрытого плана психики, уточним – пока скрытого, так как для науки (естественной науки) ситуация неизвестности естественна. Но философия, по Л.Витгенштейну, призвана распутывать недоразумения, вызванные повседневной практикой использования языка.

То, что считалось скрытым и таинственным в рамках классической философии, сознание, Л.Витгенштейн «вытаскивает» на поверхность, не удовлетворяясь, однако, одним анализом поведения. Для верного понимания поведения человека важен «ключ» – практика. Отношения внутреннего плана психики человека и его внешнего поведения у философа опосредованы ключом. А ключи к пониманию ситуации человек усваивает в процессе «языковой игры», то есть через поведение окружающих. Так, ребенок учится болевому поведению прежде, чем идентифицировать свои «персональные» ощущения как боль. Если бы этого не происходило, рассуждает философ, то существовал бы «частный язык», в котором внутреннее ощущение непосредственно находило бы речевое выражение. На самом деле эти два звена (ощущение и его речевое выражение) опосредованы поведением.

В концепции Л.Витгенштейна язык оказывается тем «публичным», существование которого и заставляет сомневаться в наличие индивидуального, приватного сознания. Л.Витгенштейн рассуждает следующим образом. То, что имеет в виду человек, мы можем понять только по его речевым знакам, только язык у нас в распоряжении. Но как сам человек может понять то, что он сам имеет в виду? По тем же знакам, так как лишь они в его распоряжении, других не дано [28, с.224]. Таким образом, по Л.Витгенштейну язык –

15Из контекста работ Л.Витгенштейна проступает именно такое классическое понимание категории «сущность», которое представлено в самом, пожалуй, «каноническом» отечественном учебнике философии. См.: Введение в философию: Учебник для вузов. В 2 ч. Ч. 2 / Фролов И.Т., Араб – Оглы Э.А., Арефьева Г.С. и др. –

М.: Политиздат, 1989. – С.112 – 113.

38

бастион, о который разбивается идея приватного как индивидуального и сокровенного.

Таким образом, процесс разворачивания категории «бытие» из пласта сущностей в пласт явлений, выход на сцену категории «повседневность» приводит в рамках неклассической философии к акцентуации аспектов публичных, общественных, открытых. В философии Л.Витгенштейна этот момент даже сыграл важную роль в определении гуманитарного статуса философии, различения методологии наук (science) о человеке и гуманитарной практики (humanity) – философии, которая отныне будет иметь дело с анализом явных проявлений человека, аспектов его поведения и дискурса. Отныне потребности этого анализа повлекут за собой необходимость использования методов лингвистики, филологии, литературоведения в исследовании человека, и, в конечном счете, – возникновение такой новой исследовательской перспективы, как нарратология.

1.6. Эстетизация картины мира

Эстетизация современной картины мира широко исследуется в философии, социологии, социальной теории – как в западной социальной мысли (Э.Гоффман, Ю.Хабермас, Б.Хюбнер, Г.Дебор, Г.Шульце и др.), так и отечественной традиции (Г.С.Кнабе, Л.Г.Ионин, Т.Шатунова и др.). Эстетический критерий становится очень важным даже для социологической диагностики постсовременного общества: исследователи отмечают существование социальной дифференциации, основанной на стилевом критерии, когда при равном уровне материального дохода, группы тем не менее существенно различаются по стилю жизни и потому не могут быть объединены в традиционный «класс». Именно признание стиля жизни в качестве «нового основания» социальной дифференциации, в ряду других, и дало возможность, прежде всего западным ученым, утверждать возникновение «постмодерной», «постклассовой» стадии развития некоторых ведущих стран Европы и Америки и некоторым

российским ученым – современного российского общества [73,

с.322]16.

16До сих пор дискутируется точка зрения, согласно которой страны Запада, а тем более, современное российское общество, перешагнули тот рубеж, который в социальной теории определялся как «современное общество» или «модернити». С одной стороны, есть голоса в пользу «текучей модернити» (З.Бауман), с другой

39

Эстетизация повседневности – это социальный процесс, который набрал силу в постмодерном обществе, начиная с 60-х годов XX столетия. Эстетизация повседневности – это «процесс стирания различий между искусством и повседневной жизнью в силу 1) обращения художниками предметов повседневности в художественные объекты и 2) обращения людьми своей повседневной жизни в некоторый эстетический проект при стремлении к определенному стилю в одежде, внешнем виде и домашней обстановке» [1, с.542–543]. Мы сознательно здесь оставляем за кадром суждения вкуса относительно того, удачны или нет, с точки зрения оригинальности, такие «эстетические проекты».

В искусстве тенденция превращения предметов повседневной жизни в объекты «искусства» появилась в рамках английского, позже

– американского поп – арта и вылилась со временем в возникновение жанров хэппенинга, перформанса, в деятельности акционистов. Одним из эффектов той ситуации, когда на выставках современной живописи сейчас можно увидеть картины типа «Холста» Джаспера Джонса или «Двери» Тапьеса, явилось включение в состав социального института, называемого «искусством» большого объема аннотаций, программ и тому подобных «внеэстетических компонентов»17.

стороны, философский авангард общественного сознания провозглашает afterпостмодерн, трансмодернизм, постпостмодерн. Определение текущего момента в качестве общества постмодерн является компромиссом: следует согласиться с З.Бауманом, для которого постмодерн наступит тогда, когда он наступит в глобальном масштабе. В этом смысле термины «постмодерн» или «постсовременнное общество» являются проблематичными, в отличие от таких доказанных, устоявшихся определений нашей современности как «постиндустриальное», «информационное» общество или «общество потребления». Утверждения о новом экономическом состоянии общества сегодня не подвергаются сомнению, так же как и тенденции «постмодернизма» в науке, литературе и других областях, которые традиционно ассоциируются у многих с понятием «культура». Именно тенденции дедифференциации, эстетизации повседневности, изменения статуса культуры и культурных феноменов позволяют ставить вопрос о новом характере общества. При изучении российского постмодерна следует учитывать то, что ключевое для нового состояния общества понятие «стиль жизни» предполагает возможность сознательного выбора при наличии минимального экономического благополучия и соблюдения правовых норм. Существует грань, за которой явление неизбежно приобретает характер девиации и должно быть осмыслено в качестве социальной проблемы, а не «другого» стиля жизни.

17На полотне Джонса изображен просто холст, а на полотне Тапьеса – просто дверь. Примечательно, что предметы обыденности становятся объектами художественного изображения. Подобная тенденция превращения обыденных явлений в средства

40