Эстетизация частной жизни в антропологических ситуациях модерна и постмодерна. Монография

обществе, представляет собой структуру, воспроизводящую институт рабства, и это предполагает пересмотр экономического статуса домашнего труда. Семья, по Миллю, способствует репродукции отношений угнетения, насилия и подчинения, что совсем не соответствует идеалам свободы личных достижений и равенства, идеалам современного (modern) общества. Милль, например, отмечает, что в современном ему обществе, в котором, казалось бы, каждый волен стремиться к приобретению того положения, которого он желает и достоин, остались две категории лиц, судьба которых предопределена фактом рождения: это монархические особы и женщины [104, с. 46]. Так родилась идея: законодательство должно регулировать отношения внутри семьи. Это привело к возникновению уже в нашем столетии таких новых «статей уголовного кодекса» как изнасилование в браке и насилие родителей над детьми. Принцип «мой дом – моя крепость» уже не работает, а государство вторгается в сферу приватного как интимного (intimacy).

Если в концепции Дж.С.Милля, который под «частной жизнью» подразумевал прежде всего семью, частная сфера противопоставляется государству, то в условиях современной неполной семьи как раз государство выполняет функцию недостающего отца путем выплаты пособий матерям–одиночкам. Именно противоречие между тем, что семья все же призвана быть частной сферой и тем, что функционирование этого института без ущерба для женщины невозможно без вмешательства институтов публичной сферы, является, по мнению феминистов, основной проблемой современного института семьи.

Таким образом, для классического индустриального общества к области частной жизни с некоторыми оговорками все же может быть применена характеристика ее в качестве особой сферы, особой части жизни общества. Частная жизнь здесь локализуется главным образом внутри семьи. Во вторую очередь к сфере частной жизни может быть отнесена определенная область гражданского общества. Причем, отношения внутри так понимаемой сферы частной жизни противоречивы. В семье имеют место властные, общественные, собственно социальные отношения, а также не учитываемая производственная деятельность, выполняемая, как правило, женщиной. А сфера частной жизни внутри гражданского общества вообще порождена достаточно традиционным полем частных интересов в области политики и права.

81

В постмодерной социокультурной ситуации появляются новые формы или сферы частной жизни. Правомерно говорить о формировании тех или иных частных сообществ, с одной стороны, и социальной приватизации как общем процессе, с другой.

Процесс социальной приватизации представляет собой расширение сферы частной жизни. Социальная приватизация (приватизм) определяется как явление, при котором человек проводит большую часть своего времени в пределах собственного приватного пространства, с семьей, практически не общаясь с дальними родственниками и соседями. Это процесс, при котором люди полностью уходят в заботу о себе и своей семье до такой степени, что социологи говорят о развитии нарциссизма. Это процесс, при котором публичная сторона жизни людей приходит в упадок: уменьшается как степень участия в политике, так и участия в массовых празднествах. Понимание публичной роли как роли, прежде всего, гражданина уходит в прошлое на фоне кризиса политической и гражданской культуры. В результате, отмечают социологи, степень контроля людей за своим обществом в целом снижается, внимание людей ко всему, кроме себя и своей семьи, оказывается незначительным [1, с.354]31.

Расширение сферы частной жизни происходит, во-первых, за счет увеличения возможностей коммуникации через электронную сеть, и, во-вторых, за счет сокращения времени рабочего дня в условиях постиндустриального общества. Все это дает большие возможности для «уединенности» человека в пределах собственного дома. Человек может сделать выбор в пользу того или иного стиля жизни в рамках своего частного пространства, и момент свободы выбора, казалось бы, усиливается. Но расширение «места» частной жизни как следствие социальной приватизации синхронизируется с процессом реального упразднения понимания приватного как сокровенного. Условия коммуникации в Интернет не позволяют даже дружескую переписку считать сокровенной. Также часть субъектных характеристик человека оказывается утраченной: человек в сети вряд ли выступает в качестве целостного субъекта, а скорее в качестве сколка, отрывка текста. Парадоксальным образом, однако, виртуальное сообщество в Интернет может называться его

31В отечественной социальной философии процесс социальной приватизации осмыслялся в терминах «кризиса буржуазной личности» с характерными для него чертами политического абсентизма и этического контекстуализма [62; 145].

82

участниками «частным сообществом». Но о какой-либо центрации происходящего вокруг субъекта говорить здесь не представляется возможным, так как субъект сам в этой ситуации оказывается децентрирован. Здесь мы отмечаем уже третье противоречие между представлениями о приватном и практикой уединения индивида в пределах собственного жилища: пространство частной сферы увеличивается, но представления о ее сокровенности постепенно исчезают.

Процесс социальной приватизации иллюстрируют современные тенденции в развитии городов. В развитых постиндустриальных странах наблюдается ситуация смены метрополий, крупных городов с центром – city и прилежащими окраинами – suburb, мегалополиями (термин предложен Ж.Готтманом

в1961 г.)32. Этот процесс идет через автономизацию пригородов (suburbs) крупных городов, которая достигается за счет того, что более состоятельные жители перестают стремиться в центр города, предпочитая экологически благополучный пригород, а вслед за ними туда следует индустрия обслуживания и развлечения. Так происходит рост пригородов и последующее объединение пригородов соседствующих метрополий, которое и приводит к образованию мегалополий. Социальное пространство разрежается – пригороды не так густонаселенны, за счет развития современных средств коммуникации исчезает даже и пространственное стремление отдельного человека к некоему центру – культурному центру города, современные средства коммуникации облегчают деловое общение.

Классический пример мегалополизации: БостВаш (пространство между Бостоном и Вашингтоном). Можно ли утверждать, что нечто подобное происходит и в Казани? К городу присоединяются бывшие окрестные села, идет строительство коттеджных посёлков («Загородный клуб», «Ореховка», «Казанская усадьба» и др). Комплексная застройка окрестностей Казани началась

в2005 – 2006 г.г. Это было связано с изменениями в российском законодательстве: возможностью покупки земли, «дачной амнистией», а также с общим инвестиционным подъемом в связи с празднованием

32Megalopolis – пространство, в котором объединяются многие метрополии В свою очередь формирование метрополии с центром и пригородом относится в обществе классического капитализма к середине XIX века. Развитие фабрик и офисов повлекло за собой отделение работы от дома, и, следовательно – пространственное разграничение частной и публичной сфер.

83

Тысячелетия. Однако застройщики отмечают, что горожане предпочитают индивидуальное, а не типовое строительство33 Оно дешевле, создает иллюзию оригинальности проектов, однако чревато последующими конфликтами с соседями и затрудняет управление (в коттеджных поселках, как правило, застройщиком уже созданы ТСЖ).

Таким образом, стоимость земли в центре города остается самой высокой. В ходе знаменитой «Программы ликвидации ветхого жилья», принятой в октябре 1995 г. Указом Президента РТ М.Ш.Шаймиева, помимо благородной цели расселения трущоб, была достигнута меркантильная цель – освобождение территории центра города для последующей офисной застройки. В результате после реализации Программы сохранилась структура города, характерная для индустриального мира «деловой центр – спальные районы», а в недавнем прошлом была проведена элитная застройка центра города. Парадоксально, но в коттеджные посёлки, которые позиционируются в рекламе как «элитные» (а таковыми являются только коттеджы точечной застройки) пока не торопится индустрия обслуживания и развлечений, там жителям не хватает элементарной социальной инфраструктуры – магазинов и медицинских учреждений бюджетной сферы, поэтому проживание недалеко от центра все еще является самым престижным в городе.

Под «частными сообществами» мы понимаем определенные малые группы, которые из вторичных, то есть организованных на основе формальных отношений, трансформируются в первичные, неформальные. Это научные школы, кружки, студенческие сообщества и т. п34. Они формируются на основе частных интересов – конфессиональных (религиозные группы), профессиональных (научные школы, журналы, кружки), иных (женские организации, клуб фанатов популярного певца и т.д.) Они добровольны, в отличие от добровольно-принудительных организаций общества, далекого от состояния гражданского (таковыми часто были профсоюзы в СССР). Современные частные сообщества не всегда связаны с дихотомией

33 В стремлении к индивидуальности // Казанская недвижимость: http://kazned.ru/article/1936, 01.02.2016, свободный.

34Аналог частных сообществ как современного явления находим у М.Фуко. М.Фуко, исследуя античные практики заботы о себе, отмечает, что они носили общественный характер и часто практиковались «структурами, более или менее институционализированными, такими, например, как неопифагорейские общины или кружки эпикурейцев» [129, с. 60].

84

«работа – досуг» в том смысле, что увлечение часто перерастает в деятельность наподобие профессиональной и из занятия на досуге превращается в дело всей жизни. Частные сообщества недолговечны, существуют только тогда, когда жив общий интерес. Формирование частных сообществ, которые являются второй формой развития частной жизни в постсовременной ситуации, происходит в том числе и на основе эстетического критерия, например, вкуса, что позволяет анализировать их как явление нового трайбализма.

Подробное исследование особенностей частной жизни именно в России не являлось для нас основной целью. Однако заметим, что этапы формирования частной жизни в России проходили и проходят в стократ ускоренном темпе. Если в странах, где культура капиталистического общества развивалась органично, этап создания водораздела между двумя сферами был долог, то в российских условиях дихотомия приватное – публичное размывается, порой так и не успев возникнуть. Интеллигенция всегда была для нашего общества важным культурным элементом и отчасти проводником западных либеральных ценностей в традиционно окрашенную российскую культуру. Например, именно интеллигенция в XIX веке (разночинцы, народники) выступали за идеи равных образовательных прав, занимались просветительством, были первыми участниками борьбы женщин за свои права. В России мещанская интеллигенция объединялась с выходцами из дворянского и купеческого сословий и участвовала в социальных движениях, которые утверждали достоинство личности, безотносительно к ее сословному статусу. Функция трансляции культуры осуществляется и в случае ценностей частной жизни, которые все еще являются достаточно новыми для нашей страны. Традиционно в России был слаб средний класс, который на Западе всегда являлся носителем ценностей буржуазного мира. Зажиточные городские жители в России практически не стали буржуа, привнося с собой в города традиционный уклад и ценности традиционного общества [83, с.153]. Отделение места жительства от производства в России фактически совпало с индустриализацией конца XIX – начала XX века, а определенный аналог гражданского общества и процесс формирования интеллектуальной публики происходил на знаменитых кухнях периода оттепели 60-х годов. Немаловажную роль в формировании идеи приватного сыграло расселение коммунальных квартир в знаменитые «хрущевки».

85

Парадоксально, но идея приватного в России жила в тех пространствах и условиях, которые совсем не располагали к этому. Опыт коммунального социализма в России дает массу примеров символических форм приватности, когда идея приватного подчас была лишена и пространства, и времени. Перегородки, которые ничего не загораживают, индивидуальные предметы мебели в «местах общего пользования», индивидуальный звонок в коммуналке, возвещающий, однако, всем соседям «к кому пришли» – таковы поистине превращенные формы коммунальной приватности. Парадоксально, но очевидцы коммунальной жизни утверждают, что трудно было воспользоваться например, чужой вешалкой для полотенца без преодоления некоего барьера даже тогда, когда тебя никто не видит, а также было стремление людей как-то выразить себя, если не через дизайн интерьера, то посредством выставки фотографий и фарфоровых фигурок на книжной полке [151]. Долгий опыт коммунального социализма, при котором у людей просто не было своего приватного пространства (даже интимные процедуры гигиены тела происходили в «местах общего пользования»), а жизнь проходила на глазах у соседей, не мог не сказаться на характере российской приватности и публичности. Удивительно, но и в советские времена, когда было довольно опасно высказываться, рискуя «не совпасть» с официальной линией, даже обычные люди вели дневники. Например, дневник Евгении Киселевой, пример «наивного нарратива» или «плохописи», как выразилась Н.Козлова. Посредством письма героиня пыталась сгладить культурный шок от резкого перехода от традиционного сельского уклада к модерному образу жизни [84]. Более того, как пишет (со ссылкой на М.Хайдеггера) В.Г.Арсланов, рассуждая о блокадном дневнике Елизаветы Турнас, «появление в такие дни высокой художественной прозы – результат пограничной ситуации, бытие открывается через ужас…» [5, 503]. Действительно,

потенциал трансцендирования, который содержится в механизме эстетизации частной жизни, запускается в ответ на экзистенциальный шок.

Такова динамика формирования частной сферы – увеличиваясь количественно в процессе социальной приватизации, она имеет тенденцию к устранению качественно за счет преодоления сокровенности и частичной утраты субъектности человеком. Но очевидно, что «частная сфера общества» и «частная жизнь» – это не одно и то же. Кроме своих новых форм, феномен частной жизни в

86

наши дни приобрел также и статус ценности и категории культуры. В дальнейшем мы попытаемся понять то, как человек сам определял и определяет для себя приватное, то, какое значение эта категория имеет

вего сознании.

2.4.Направления и механизмы эстетизации частной жизни

впостмодерной культуре

Настоящий раздел посвящен рассмотрению явлений, лежащих на поверхности постмодерной культуры, которая эксплицирована в текстах масс-медиа и именно этим ликом является нам – лицом аудио- и видеотекстов, лицом ярких журналов и рекламных изданий, лицом фотографий. Лицом в первую очередь массовой культуры, ценности которой в современных условиях мультикультурализма разделяют, конечно, не все. Однако телевидение, пресса, городские акции, Интернет – все это дает возможность зафиксировать лики современной культуры в качестве текстов, и в этом плане создать документы, которые традиционно имеют статус исследовательских источников. С другой стороны, сама природа феномена эстетизации, а именно преобладание в современной культуре аспектов игровых, визуальных, воспринимаемых на слух, позволяет сознательно отвлечься от рассуждений о культуре как неком метафизическом явлении. Поэтому сделаем попытку вообразить себя этнографом, наблюдающим чужую культуру как бы со стороны, рассматривая ее внешность на примере города автора – Казани.

Прежде всего, бросается в глаза то, что культура конца XX – начала XXI века имеет по преимуществу феминизированный лик. Обилие рекламы косметики и салонов красоты заставляет думать о том, что и мужчины конца XX века пользуются косметикой и посещают салоны. Красота всегда была достоянием и нормой женщины. Традиционно понятие «красивое тело» ассоциировалось, прежде всего, с телом женщины. Но, будучи раз осознанной как норма человека как такового, норма культуры, красота становится универсальным требованием, и ему вынуждены отныне подчиняться все. Поэтому слышим о том, что в развитых странах Европы стало нормой посещение мужчинами салонов красоты.

Феномен эстетизации частной жизни, как он проявляется в культуре конца XX – начала XXI века, предполагает диалектику шаблонизации и индивидуализации. Контрмерой стандартизации, в

87

результате которой человек уже не осознает себя как индивидуальность, становятся искусственные и экстремальные способы индивидуализации, среди которых увлечения и хобби. Эстетизация частной жизни предстает попыткой искусственного преодоления обыденной бессубъектности, а значит своеобразного удвоения повседневности и преодоления ее.

Формирование личности всегда происходило в соответствии с культурными ориентирами. Специфика современной ситуации в том, что в условиях современного мультикультурализма эти ориентиры присутствуют не имплицитно, в виде идей, а имеют эксплицитную форму: мы в первую очередь социализируемся как представители той или иной культуры, основные черты которой уже нашли свою экспликацию в существующих текстах современной массовой культуры. При этом огромное значение начинают иметь вопросы стиля: сейчас, как и в традиционном обществе, можно по одежде и внешнему виду человека определить, кто он. Этот его облик и есть экспликация его социализации. В противовес ожиданиям, стиль чаще повторяется, нежели является индивидуальным, и «фенечки» представителей культуры хиппи в 70-х годах имели то же значение, что и зипун в средние века.

Стиль – это воплощение общего в особенном. В деле производства стиля работает механизм создания моды, который подметил еще Г.Зиммель. Мода – это диалектика обособления от «чужих» и единения со «своими» (своей группой, социальным классом). Кто-то один создает определенный стиль жизни и тем самым выделяется из толпы, но толпа подхватывает тенденцию и начинает ей подражать, и человек, желающий выделиться, вынужден придумывать нечто новое, для того, чтобы преодолеть эту «монотонию разнообразия».

Если раньше мода существовала, пожалуй, лишь на одежду и на идеи, то в конце XX века – начале XXI мода есть на все, в том числе и на сокровенные атрибуты частной жизни: на одежду, идеи, мужей, детей, домашних животных и т.д., то есть мода на «стиль жизни» в целом. Более того: в конце XX – начале XXI века «в моде – все». Этот слоган слышен везде, например, во многих передачах, посвященных моде и имиджу. Часто подобные передачи построены по единой схеме: организаторы обращаются к людям на улице с предложением «изменить имидж». При этом первоначальное часто «отсутствие имиджа» не воспринимается как таковое. Отсутствие имиджа и пренебрежение качеством своего внешнего вида – видимо, это тоже

88

следует воспринимать как определенный «имидж», только Иной. Дихотомия «красивое – некрасивое», в свою очередь, уже не всегда работает при создании имиджа, уступая место различению «стильного» и «не стильного». Быть не красивым допускается, если это определенный стиль.

Если есть понятие «стиль жизни», то уже невозможно разделить жизнь человека на «публичное» и «приватное». Жизнь человека неизбежно превращается в единый текст, и индивиду остается фланировать по ней, из сферы в сферу, не забывая о том, как он смотрится при этом со стороны. Именно поэтому политики или популярные персонажи массовой культуры так заинтересованы в том, чтобы их частная жизнь предстала взорам публики. Характеристика человека с точки зрения того, каков он в своей частной жизни, добавляет дополнительные штрихи к его портрету.

В культуре конца XX века– начала XXI, казалось бы, перестали восприниматься как сокровенные некоторые аспекты традиционно понимаемой частной жизни индивида. Так, существует масса телевизионных ток–шоу, как «женских», так и появившихся вслед за ними «мужских», в которых герои, люди с улицы, делают достоянием общественного внимания истории из своей частной жизни – любовные приключения, отношения в семье, разводы. Эту же роль выполняют социальные сети, выступая для держателей страниц персональным аналогом глянцевых журналов, демонстрирующих хронику их частной жизни. Также в молодежной среде существует практика публичной презентации частных событий. Видимо как отражение неких реальных тенденций появились такие молодежные сериалы, как французский «Элен и ребята», а затем социальные деятели в свою очередь начинают подражать увиденному в сериале. Происходит публизация частной жизни, которая явилась шагом, подготовившим последующую эстетизацию приватной стороны жизни человека.

Публизация частной жизни, которая в европейской культуре была неизбежна, была подготовлена в первую очередь традицией католической исповеди и, позже, психоанализа, а также политическим движением феминизма. Именно в рамках феминизма, еще раннего (Дж.С.Милль) произошло осмысление того, что, например, семья, основной институт частной жизни, является именно общественным институтом, поскольку в его рамках практикуются отношения власти. Первый выбор, который был сделан людьми, касался того, говорить или не говорить о приватных событиях. А поскольку выбор был

89

сделан в пользу того, чтобы говорить, последующая эстетизация частной жизни оказалась уже неизбежной.

В условиях публизации и эстетизации частной жизни имеется тенденция нарушения границы между приватным и публичным в сознании самих людей. В газетах и журналах, в Интернет-блогах мы находим опубликованными личные послания, признания и откровения людей своим близким, письма, которые, казалось бы, по ошибке отправлены не тому адресату, в редакцию газеты. Откровенность газетного текста, героев ток-шоу – все это противоречивые лики эстетизации частной жизни, и вопросом остается то, что скрывается за этими ликами. Хотя мода на ток-шоу является влиянием американского стиля жизни, российская действительность оказалась благодатной для него почвой, так как в нас еще очень сильны представления традиционного общества, когда «на миру и смерть красна». Долгий опыт коммунального социализма, при котором у людей просто не было своего приватного пространства (даже интимные процедуры гигиены тела происходили в «местах общего пользования»), а жизнь проходила на глазах у соседей, не мог не сказаться на характере российской приватности и публичности.

Многочисленные российские ток-шоу конца XX– начала XXI века представляют собой как откровения простых людей, так и интервью с популярными личностями. Если первые представляют собой просто ценную панораму персонажей современности, то со вторыми дело обстоит тоньше. Видеотексты интервью популярных людей имеют ту же черту, что и многие тексты и произведения постмодернистской культуры – амбивалентность. Это тексты, понятные и массе, и элите (в данном случае, и массовой аудитории, и представителям «избранного» круга светской «тусовки»). Таким же образом роман У.Эко «Имя Розы» – это просто хороший детектив, если пропускать некоторые особо «хмурые» страницы, доступные пониманию лишь ценителям авангардного искусства. А клип дуэта «Академия» «Я обиделась» смешон и для тех, кто не смотрел всех тех фильмов, из цитат которых смонтирован мультипликационный клип, хотя тем, кто смотрел все эти фильмы, клип, конечно, покажется еще смешнее. Так же дело обстоит и с интервью звезд. Эти тексты имеют свое потайное дно, понятное немногим. Но и для массы этот товар сойдет, поскольку является шоу для тех людей, которые его смотрят. Приватное и публичное живет в такого рода текстах бок о бок. Например, могут опускаться имена действующих лиц рассказов, хотя

90