Эстетизация частной жизни в антропологических ситуациях модерна и постмодерна. Монография

современников классического капитализма мы находим интерпретации, например, брака и супружеских отношений как отношений товарно – денежных. К.Маркс в «Манифесте коммунистической партии» был даже резок на этот счет, когда писал: «Буржуазия сорвала с семейных отношений их трогательно – сентиментальный покров и свела их к чисто денежным отношениям»

[102, с.28].

На деле, возможно, все было не так однозначно, об этом говорят интерпретации современными историками тех процессов, которые происходили в эпоху классического капитализма. Поэтизация различных сторон обыденности начинается как раз в XIX веке, поскольку романтические чувства стали возможными только после эпохи романтизма. Так, Ф.Арьес пишет о том, что можно охарактеризовать как поэтизацию смерти в эпоху романтизма: укрепление нуклеарной семьи и понижение уровня детской смертности привели к более острому, по сравнению с предыдущими эпохами, переживанию смерти близких – детей, супругов, родителей,

ик рождению идеи посмертного воссоединения с ними. Такого рода идеи французский историк объединяет темой «смерть твоя» [6, с.341– 355]. Однако выводы мыслителей так же ценны, как и интерпретации современников рассматриваемой эпохи.

Впостиндустриальном обществе, которое также называют обществом потребления, всеобщей сферой стала уже сфера обслуживания, которая существенно расширилась. И поскольку мы в сфере обслуживания являемся или покупателем, или продавцом, или потребителем рекламы, или ее создателем, и поэтому вынуждены практиковать отношения «актер – публика», то отношения театрализации и эстетизации в целом усваиваются нами и переносятся затем в иные сферы жизни, например, в частную жизнь. Если человек

– актер, то он продолжает быть им и «за сценой». Процесс театрализации общественной жизни, который возник под воздействием причин экономического порядка, неизбежно затрагивает

ичастную жизнь. Именно в силу того, что в публичной жизни человек вынужден быть актером, и происходит публизация частной жизни, и, как следствие этого, размывание дихотомии «приватное» – «публичное».

Эти процессы приобретают особый смысл в современном обществе, где мироощущение человека часто характеризуется кризисом целеполагания. Калейдоскопическая смена обстоятельств и

111

быстрая девальвация прежних ценностей делают проблематичной саму постановку цели. А если бесполезно стремиться к цели, то остается жить как живется, как получается, но при этом «оформляя» свою жизнь в историю задним числом. Реальность нельзя изменить, но ее можно реинтерпретировать. Важным становится то, как представлено себе и другим событие. А для этого необходимо оформить его в сюжет по образцу литературного.

Кризис целеполагания затронул не только частную, но и общественную (публичную) жизнь, что тесно связано с кризисом политической культуры.

Античный человек мог ощутить себя гражданином полиса. В Риме ситуация изменилась – ощутить себя гражданином огромной и враждебной большинству собственного населения империи сложнее. Политическая система бюрократизируется, и индивиды начинают практиковать уход от общественной жизни в частную. На этом негативном фоне происходит рост индивидуализма и начинается процесс становления личности, процесс, который позже наберет силу в христианской культуре Европы. Так, уже в средние века приватность

– это, прежде всего, «мир души», все остальное, даже включая семью, мыслилось внешней помехой на пути совершенствования своей души [54, с.268, 282, 290]. Изначально эти идеи были распространены в официальном дискурсе церкви. В массовое сознание представления об индивидуальной душе проникли позже, около XIV века благодаря принципу личной веры, утвержденному Реформацией.

В эпоху классического капитализма развитие собственно «частной сферы» было продиктовано законами производства, а разделение жизни на частную и публичную сферы было достаточно четким. Частная сфера зачастую мыслилась изнанкой общественного бытия человека, местом воспроизводства его общественных функций. Условия производства диктовали как необходимость существования сферы воспроизводства, так и ее подчиненный характер. М.Хайдеггер очень точно выразил статус приватного в эпоху капитализма: «…так называемое «приватное существование», со своей стороны, еще не обязательно есть подлинное, т. е. свободное человеческое бытие. Оно коснеет, замыкается в бесплодном отрицании публичности. Оно остается зависимым от нее филиалом и питается пустым уклонением от всего публичного. Так оно свидетельствует против собственной воли о своем рабстве у публичности» [135, с. 194].

112

Вместе с тем представления о приватном уже в эпоху классического капитализма были прочно связаны с чувством «я- субъект». В сознании, прежде всего, глав семейств существовала прочная уверенность в том, что семья – это единственная сфера, где человек является хозяином и творцом. В общественной сфере человек был «частичным индивидом», винтиком общего процесса производства, но в частной жизни он – глава маленького сообщества. Таким образом, в обществе классического капитализма субъектность, которая не добиралась в общественной жизни, восполнялась в частной.

Аспект «восполнения» недостающей субъектности в частной сфере имел и более предметное значение: те профессии и занятия, которые не выгодны в обществе, «прятались» в сферу частной жизни. Например, Р.Вагнер пишет о том, что раздробленность Германии, недостаток ее централизации привели к нестабильности экономической ситуации. И многие немцы, понимавшие, что сложно сделать музыкальную карьеру в таких условиях, избирали другую профессию, а музыку оставляли для досуга, «для души». В результате, практически в каждом немецком семействе кто–то играл на каком– либо инструменте, а то и сочинял музыку для себя [25]. Так частная сфера служила местом существования истинных приоритетов и желаний человека, выполняя тем самым миссию сферы не просто быта, но бытия человека.

Судьба дихотомии «частное – публичное» в современном мире сложна и неоднозначна. И именно эта дихотомия очерчивает границы новых форм человеческой субъектности.

В современном постиндустриальном (информационном) обществе уже не должно быть двенадцатичасового рабочего дня, увеличивается время, которое человек проводит в частной сфере. Этому способствуют и возможности коммуникации, открываемые Интернет. Но расширение «места» частной жизни как следствие социальной приватизации синхронизируется с процессом реального упразднения приватности как сокровенного. Условия коммуникации в Интернет не позволяют даже дружескую переписку считать сокровенной. Также чувство «я-субъект» оказывается утраченным – человек в сети вряд ли выступает в качестве субъекта, а скорее в качестве отрывка текста, эстетизированной маски, симуляции субъекта.

113

Тенденции утраты субъектности связаны также и с кризисом современной семьи. Большинство современных западноевропейских семей, основанных на браке, больше не связывает экономическая зависимость, исчезает стабильность брака, и человеку в новых обстоятельствах уже труднее чувствовать себя творцом и что-либо планировать. Стабильности брачных союзов не наблюдается и в современном российском обществе. Как при высоком уровне жизни, так и при низком, можно констатировать ослабление экономического фактора скрепления союзов. Дело все чаще заключается в том, что супругам трудно выносить психологическое давление, связанное с традиционными гендерными ролевыми ожиданиями. В результате женщине становится проще нести на себе ответственность за экономическое благополучие семьи, нежели подвергаться постоянной критике в качестве «плохой жены». При характеристике современного института брака и на западе, и в современной России, возможно применение термина «серийная моногамия» – на протяжении жизни человек создает и разрушает серию моногамных союзов, понимаемых по аналогии с частной фирмой. На этом фоне происходит атомизация индивидов и новый рост индивидуализма, при котором частная жизнь мыслиться в качестве фона для проявления его способностей. Ближайшее социальное окружение человека может быстро изменяться, но всегда остается его «Я».

Вместе с тем в нашей современности живы и возрожденческие представления о человеке как центре мира. Примечательна в этой связи точка зрения АБалашова. Музеям – нет, частной коллекции – да, провозглашает автор. В музее время обезличено, а в коллекции возможна реализация настоящего. «Потому что хорошая коллекция – это личное дело. А современное настоящее – это личное время», пишет публицист [8, с.34–38]. В современном мире все личное, невозможно сказать: это бизнес, а не личное. Масс-медиа демонстрируют истории, которых нет, настоящее время живет только в повседневности. Настоящее время – это только «мое» приватное время.

В нашей современности существуют и конкретные условия для осуществления свободы человека. Кризис идеи истории связан, прежде всего, с, казалось бы, деструктивным кризисом представлений об историческом прогрессе. В обыденном мышлении людей также наблюдается кризис идеи прогресса: он присутствует в частичном отказе планировать жизнь своих детей. Идея «мои дети будут жить

114

лучше, чем я» сменилась пониманием того, что дети вольны выбрать свой стиль жизни. Возможно, отсюда – появление в постмодерном обществе так называемой постродительской стадии, когда родители, вырастив детей, прекращают их поддерживать и начинают жить своей собственной жизнью, получая тем самым новую возможность для осуществления своей собственной свободы.

Анализ положения субъекта в современном постиндустриальном обществе невозможен без рассмотрения особенностей его бытия в условиях глобальных для постиндустриального общества процессов эстетизации повседневности и социальной приватизации.

Распадение единого исторического повествования сейчас происходит не только в науке, но и в обыденном мышлении людей, для которых само слово «история» начинает звучать как «чья–то история», определенная история, конкретный сюжет. Эта ситуация художественно запечатлена в «Мастере и Маргарите» Булгакова: «А – а! Вы историк? – с большим облегчением и уважением спросил Берлиоз. Я – историк, – подтвердил ученый и добавил ни к селу ни к городу: – Сегодня вечером на Патриарших будет интересная история»43. Связь истории с жизнью конкретного, определенного человека отмечал еще В.Дильтей. Он писал о том, что истинной основой исторического знания является не что иное, как автобиография. «Автобиография – это осмысление человеком своего жизненного пути, получившее литературную форму выражения. Такого рода самоосмысление присуще каждому индивиду… Только оно делает возможным историческое видение. Сила и широта собственной жизни, энергия ее осмысления являются основой исторического видения» [59, с.140]. Всеобщую историю, которая живет в музее, А.Балашов, например, считает несуществующей. Действительно реально только мое настоящее. Эта точка зрения крайнего индивидуализма сейчас очень распространена.

В силу того, что реальность за пределами частной жизни индивида уже с трудом воспринимается как таковая, религия приобретает сейчас секстантский характер. Человек делает выбор в пользу реальности существования конкретного религиозного сообщества здесь и сейчас, в его собственном настоящем времени, отказываясь принимать реальность ортодоксальной религии, которая

43Булгаков М. Мастер и Маргарита: Роман. – М.: Худож. лит., 1988. – 384с. – С. 22.

115

уже приобрела форму большого нарратива его культуры. Рассказ о Христе или реальная жизнь лидера твоего сообщества, жизнь, непосредственным свидетелем которой ты являешься. Текст Книги или реальные события жизни твоей религиозной общины. Канонические нормы, которые нужно принять на веру или нормы, рождающиеся в твоей повседневности, доказывать правильность которых, однако, человеку приходится своей собственной жизнью и смертью.

И, наконец, призывы к стилевому многообразию уклада жизни, которые звучат повсюду, формируют также крайний индивидуализм, поскольку они направлены исключительно на единичного человека: индивида – одиночку, не обремененного узами семьи или крепкой дружбы, с легкостью меняющего спутников жизни, место жительства при стремлении испробовать множество различных стилей жизни.

Сейчас повседневность воспринимается социальными деятелями, находящимися в условиях социальной приватизации, как череда значимых событий, поскольку человек, находящийся в условиях социальной приватизации в большей степени волен распоряжаться своим временем, абстрагируясь от его формализации. Это естественно для общества с «новой племенной культурой», так как в древности повседневность тоже воспринималась острее, чем в наши дни, была чередованием приключений. Время воспринималось в своей качественной определенности, а не как нечто отдельное от вещей [73, с.156]. Реифицированная повседневность капиталистического общества подавляла в человеке его субъектность. Субъектность возникала на гребне социального и мировоззренческого кризиса для того, чтобы раствориться в повседневности. В наши дни существует тенденция преодоления этой ситуации.

Процесс социальной приватизации идет не только непосредственно в социальной сфере, но и в той особой сфере, которую принято называть культурой. Р.Барт точно уловил черты этого процесса в культуре тогда, когда социальная приватизация только набирала силу. В своей работе «Смерть автора» Р.Барт не акцентировал внимание на появление новой сферы человеческой субъектности, скорее заостряя внимание на крушении ее прежних форм. Однако то, что прозвучало в результате, позволяет нам интерпретировать слова Р.Барта в русле рассмотрения новых форм субъектности современного человека.

116

Классическая история искусства создавалась из фигур «первого ряда», гениев, которые составляли избранное меньшинство и возвышались над головами «обычных людей» или «людей обыденности». Автор в классической истории и теории искусства мыслился как неповторимая личность, субъект, предшествующий своему творению. Смерть именно такого Автора провозглашает Р.Барт [10]. Автора поглотил Язык, и устами, например, Бальзака говорит уже не только и не столько сам писатель, а все его культурные предки, вплоть до Гомера. Автора–субъекта больше не существует, так как мы начинаем путаться, кто именно высказал определенную мысль: Бальзак–человек, Бальзак устами своего героя или эта мысль является просто парафразом коллективных представлений эпохи писателя. В этом пункте Р.Барт выражает идею постструктуралистов, у которых текст выступает в качестве вместилища идеи бесконечного. Слово содержит бесконечное множество значений, а человек владеет лишь ограниченным их набором. Следовательно, произнося слово, он воскрешает все «спящие смыслы» языка (термин Ж.Деррида), которые, однако, не прозрачны для него самого. Таким образом, язык превращается у постструктуралистов и деконструктивистов в культурное бессознательное – он не прозрачен для человека44. Человек оказывается слишком мал перед лицом языка. В том числе и на этих основаниях происходит провозглашение смерти субъекта у М.Фуко – субъекта поглотил текст. Р.Барт, отталкиваясь от идеи Текста как вместилища идеи бесконечного, все же отдает должное тем ограниченным значениям, что находятся в распоряжении у человека, что в конечном счете приводит его и нас в повседневность. Его Читатель – это и есть человек повседневности, тот, кто способен к рефлексии и интерпретации собственной реальности. «Текст обретает единство не в происхождении, а в предназначении, только предназначение это – не личный адрес; читатель – это человек без истории, без биографии, без психологии, он всего лишь некто, сводящий воедино все те штрихи, что образуют письменный текст» – пишет Р.Барт [10, с.390]. Если в классической парадигме негласно предполагается, что Читатель не всегда дотягивает до высокого уровня

44Здесь также работает принцип смены классической логики неклассической – разворачивания «внутреннего» во «внешнее». Проблематика бессознательного переносится из сферы «Я», то есть сферы сознания субъекта, вовне – в культуру. В качестве бессознательного выступает язык: он сформирован опытом всех и непонятен каждому в отдельности.

117

Автора, то Читатель Р.Барта и не стремится к этому. Р.Барт относится уважительно к тем ограниченным значениям, при помощи которых Читатель, этот новый культурный персонаж, конструирует свою реальность. Читатель занимает место Автора, так как именно он отныне создает текст посредством его прочтения. И.П.Ильин рассматривает «Смерть автора» Р.Барта как проявление «теоретического антигуманизма» – тенденции, общей для постструктурализма [71]. В действительности ситуация не так однозначна. Представляется, что ее можно обозначить позицией: «Субъект умер, да здравствует субъект!» Субъектностью отныне наделен не Гений, а человек повседневности.

Подобное «делегирование полномочий на места» происходит в этнометодологии, направлении современной социологии, заговорившем о методах обычных людей, при помощи которых они интерпретируют и конструируют свою реальность. Этнометодологи делегируют полномочия по созданию своей реальности людям, считавшимся маленькими в рамках академической социологии Т.Парсонса, социологии, которая, несмотря на свою принадлежность XX веку, все же является дочерью классического «законодательного» разума (по определению З.Баумана). На место представлений о некой «неразумности» социальных деятелей в этнометодологии приходят представления об их компетентности в своей повседневной жизни. Не «профессиональный герменевтик» и не социолог, а сам социальный деятель способен адекватно понять свою реальность. В силу увеличения доли нематериального труда повышается общий образовательный стандарт современного общества, когда даже «обычные» люди способны как-то судить о философии и истории. А традиционные профессии в современной сфере услуг, такие, как продавец, парикмахер, часто выполняются людьми с высшим образованием, что, в свою очередь, приводит к повышению художественной «планки» этих профессий.

Такова суть процесса социальной приватизации в культуре – человек становится «сам себе» историком, автором и герменевтиком. А история, как в исторической науке, так и в обыденном мышлении людей перестает быть всемирной и большой. Мы идем навстречу отказу от больших повествований в пользу малых, приватных.

Сфера частной жизни предстает в современном мире своеобразным заповедником субъектности. Человек стоит в центре своей частной жизни и действует как субъект. Структуры общества

118

(социальные институты) так «самоузаконились», что появилась новая непрозрачность мира для индивида. И даже если в большом социальном мире человек уже не творец, он остается творцом в своей частной жизни. И, более того, «реальность» для человека все чаще оказывается ассоциированной именно с его частной жизнью. Реальная жизнь центрирована только вокруг человека, который действует как субъект. Пусть мир политики и экономики нам неподконтролен, но мир частной жизни принадлежит именно нам.

В самом начале нашей работы мы задались вопросом, как относиться к феномену эстетизации частной жизни – как к очередной тенденции заколдовывания мира (по мысли М.Маффесоли), или как к прорыву индивида к свободе творчества. Однозначный ответ вряд ли возможен: он породит только новые вопросы, так как сам феномен эстетизации частной жизни еще слишком молод, и еще не виден его предел. Однако одно можно утверждать с уверенностью: идея «моей частной жизни» играет очень позитивную роль в обществе. Начнем с того, что откажемся голосовать за человека, которого не знаем лично, но твердо проголосуем за того, кого знаем. Начнем с того, что не будем думать о процветании абстрактного «общества», но подумаем о процветании «моего», «нашего» города, нашей улицы. Начнем с того, что у «меня» нет идентичности, которая выстраивалась бы по отношению к абстрактной «российской культуре», но неизбежно начнем создавать свое, частное сообщество. Это путь формирования гражданского общества, на который России только предстоит вступить.

119

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Повседневность и частная жизнь – вещи различные. И дело не только и не столько в том, что «повседневность» – более широкое понятие. В каком–то смысле эти понятия противопоставимы. В повседневной жизни в большей степени человека несет по течению, и он имеет меньше шансов быть субъектом. Категория частной жизни кардинально отличается от «повседневности» тем, что означает сферу субъектности. Частная жизнь оказалась своеобразной нишей, где в современной непростой ситуации сохраняются свойства человеческой субъектности. Именно эта особенность и позволила частной жизни конституироваться в некоторое достаточно самостоятельное социальное образование, в социальный феномен, который выделяется в общем потоке повседневности.

Вместе с тем анализ повседневности необходим сегодня в силу того, что именно здесь человек живет во всей полноте своих чувственно–предметных характеристик. Теоретический акцент на категории «повседневность» означает, что современный исследовательский интерес переместился от исследования действий единиц, выдающихся, особенных личностей к анализу обычных, простых людей. Так, поворот неклассической философии к человеку уже предполагает обращение ко многим и к каждому. Но это чревато тем, что человек рассматривается, а в жизни подчас и превращается, в текст, текстовой отрывок. В современном обществе человек часто вынужден функционировать как текст: он говорит вслух на ток-шоу, он должен быть представленным текстами, как этого требует современная бюрократия, в виртуальном пространстве он также выступает как фрагмент текста. Такая ситуация в современной западноевропейской философии была зафиксирована в понятии «смерть субъекта».

Концепция «смерти субъекта», улавливая весьма характерные процессы трансформации человека в современном мире, оставляет в стороне неизбывную, неизменную способность человека осуществлять выбор, принимать решения и нести за них ответственность, то есть осуществляться в качестве субъекта. Человеческая субъектность сегодня принимает новые, подчас непривычные и неузнаваемые формы, многие из которых разворачиваются именно в частной жизни. В последние десятилетия этот процесс получил особую окраску: он

120