Эволюция правовой политики в отношении криминальной сферы в процессе развития российского государства. Монография

господствует теперь над обычным народным правом», что было официально подтверждено в ст. 98 Судебника 1550 г.; но «…материально, т. е. по своему содержанию», закон «…по большей части, лишь санкционирует в своих нормах то, что соответствует основным народным правовоззрениям, то есть власть продолжает ту же работу возведения в закон народных юридических обычаев, которая началась в предыдущий период»171.

Обращает на себя внимание такая особенность: криминализируя те или иные деяния, законодатель считает возможным лишь обозначить их (душегубство, татьба, разбой и пр.), никоим образом не комментируя, чтоименноимелосьввиду.Исходяизэтогоможнопредположить, что не только для судей, но и для обывателя смысл обозначенных в судебниках преступлений был очевиден и не нуждался в каких-либо пояснениях. Как верно отметил П. Д. Колосовский, уголовно-правовые нормы представляли собой «…не отвлеченные результаты законодательной мудрости, не общия понятия, добытыя ею из жизни, а самыя частицы ея со всеми разноцветными своими обликами»172.

При таком подходе традиционные обычные нормы, сохраняя свое содержание, меняли форму, приобретая законодательно утвержденный статус. Статьи закона, по сути, являлись не чем иным, как теми же обычными уголовно-правовыми нормами, но зафиксированными в письменном виде. По словам Л. С. Белогриц-Котляревского, законодатель лишь прописывал в законе «…уже возникшее правовое убеждение, уже выраженное правоположение; конечно,

171 Филиппов А. Н. Учебник истории русского права (Пособие к лекци-

ям). Юрьев, 1907. Ч. 1. С. 234.

172 Колосовский П. Очерк исторического развития преступлений против жизни и здоровья: Опыт исследования по русскому уголовному праву. М., 1857.

С. 173–174.

131

это закрепление делается сознательно, а не механически, т. е. законодатель, прежде чем закрепить возникшее правоубеждение, продумывает, перерабатывает его, но эта переработка сводится более к частностям, к технике правоположения, чем к исходной мысли, к общим чертам»173. С. В. Юшков в ходе анализа источников Судебника 1497 г. также отмечает, что «…основная канва, на которой работал составитель Судебника, соткана из понятий обычного права; он оперирует с этими понятиями как с данными; он не пытается давать свое, новое толкование институтам обычного права»174.

Более того, как отмечает Г. Г. Тельберг, «…московский обыватель “какого чину нибудь” мог быть иногда сурово наказан за такое деяние, которое “во время его учинения” не было воспрещено законом “под страхом наказания”, и едва ли даже он сознавал несправедливость такой расправы, потому что, за редкими исключениями, правительство, практиковавшее, по-видимому, такую безграничную свободу в определении преступлений и наказаний, на самом деле, стояло в трудно улавливаемой, но отчетливо чувствуемой связи со всеми моральными и обычно-правовыми представлениями своей эпохи»175. Иначе говоря, при наличии «пробелов» в законе правоприменитель того времени действовал на основании морально-нравственных соображений, обычно-правовыхвоззрений,требованийлогикииздра- вого смысла, а также руководствуясь, по словам В. Линовского, «врожденным чувством справедливости»176.

173 Белогриц-Котряревский Л. С. Творческая сила обычая в уголовном праве. Ярославль, 1890. С. 7.

174 Юшков С. В. Судебник 1497 года (К внешней истории памятника) // Серафим Владимирович Юшков (Труды выдающихся юристов). М., 1989.

175 Тельберг Г. Г. Очерки политического суда и политических преступлений в Московском государстве XVII века. М., 1912.

176 Линовский В. Исследование начал уголовного права, изложенных в Уложении Царя Алексея Михайловича. Одесса, 1847. С. 2.

132

Подобный вариант законотворчества для Московского государства был вполне типичным, если не преобладающим, поскольку для законодателя было очевидно, что если закон противоречит сложившимся народным представлениям и ожиданиям, то он неизбежно будет игнорироваться обществом со всеми вытекающими последствиями.

Рассматривая уголовную политику этого периода, нельзя не отметить серьезные изменения, связанные с представлениями о сущности преступления, которое из посягательства на интересы исключительно одного лица («обиды») постепенно трансформируется в общественно опасное деяние, приобретая публичноправовое значение. В связи с этим Г. С. Фельдштейн совершенно справедливо отмечал, что в ХV–ХVI вв. под преступлением понималось то, что абсолютно противоположно всему укладу жизни и морали177.

Как следствие, начинает меняться и отношение законодателя к правовым обычаям. Оно по-прежнему трепетное, однако теперь если какой-либо уголовноправовой обычай не соответствовал интересам государства и общества, то он объявлялся вне закона и вводилась санкция за его соблюдение. Таким образом законодатель демонстрировал предпочтение государственным интересам в случае их столкновения с интересами частного порядка.

Примеромтакогоподходаможетслужитьрешение относительно устоявшейся традиции самосуда над пойманными с поличным «татями». Если раньше согласно обычаю такое преступление воспринималось как нарушение исключительно частных интересов и пострадавший по своему усмотрению мог решать вопрос

177 См.: Фельдштейн Г. С. Главные течения в истории науки уголовного права в России. М., 2003. С. 13.

133

овозмещениивреда,тоисходяизновыхпредставлений, в соответствии с которыми кража («татьба») признается общественно опасной, законодатель устанавливает обязательное предъявление преступника официальным властям для принятия решения о его дальнейшей судьбе, тем самым вводя запрет на этот старинный обычай под угрозой наказания.

Вообще следует отметить, что краже уделялось особое внимание законодателя. Она входила в число наиболее тяжких преступлений, что подтверждается различными нормативными правовыми актами Московской Руси, где татьба, разбой и убийство («душегубство») упоминались вместе, как однопорядковые (например, «... опричь душегубства и розбоя и татбы с поличным»)178. Такой подход к оценке общественной опасности этого деяния был обусловлен спецификой социального уклада русского общества того времени. Тайный способ хищения представлял собой не только причинение вреда конкретному лицу, но и угрожал всему внутриобщинному миру, поскольку умышленно подрывалось взаимное доверие людей, закрадывалось подозрение в совершении преступления каждым. Это было особенно опасно в условиях общинной организации, когда население вело преимущественно оседлый образ жизни (все были лично знакомы друг с другом) и совместно решались наиболее важные вопросы жизнедеятельности.

Вместе с осмыслением такого свойства преступления, как общественная опасность, постепенно формировался взгляд на него как на формально запрещенное

178 См.: Жалованная грамота от 27 сентября 1450 г. // Акты социальноэкономической истории Северо-Восточной Руси конца XIV – начала XVI в. М., 1952. Т. 1. № 236; Жалованная грамота Троице-Сергиеву монастырю от 15 мая 1457 г. // Там же. Т. 1. № 278.

134

деяние или поведение, выходившее за рамки установленных государством или церковью предписаний, игнорирование воли Государя. Однако подобный взгляд на преступление как на действие, противоречащее конкретным нормам, еще не оформился по сравнению с его материальной оценкой как вредоносного, несущего в себе зло поступка. Это нашло выражение в Судебнике 1497 г., других нормативных актах того времени, в которых преступление именовалось «воровством», «лихим делом» или «лихом», а преступник назывался соответственно «вором» и «лихим человеком». Выбор законодателем данных терминов красноречиво свидетельствовал о новом понимании сути умышленных преступных деяний как «злонамеренных, вредных для всех действий», а совершающих их лиц — как «опасных, абсолютно дурных и нетерпимых людей». Понятие «вор» и его производные «воровство», «воровской» и др. в те времена имели более широкое толкование, чем сейчас. Словом «вор» клеймился не только тайный похититель чужого имущества, но и вообще любой преступник. При этом, по всей видимости, этот термин имел религиозные корни, поскольку данное понятие явно ассоциировалось с понятием «ворог», обозначавшим извечного врага рода человеческого, которому и уподоблялся тот, кто совершал преступление и тем самым нарушал библейские заповеди и человеческий закон. Такой подход вполне логичен, поскольку, как известно, в эпоху Московского государства воздействие православных канонов на право, правовую культуру и правовое сознание русского народа проявилось особенно ярко, выступая неким опосредованным звеном нравственной оценки деятельности государственной власти.

135

и приобретая государственное, публично-правовое значение, неизменно продолжает испытывать на себе сильнейшее влияние церкви, выражавшееся, в частности, в отрицании мучений ради мучений, стремлении соединения воздаяния преступнику за зло, которое он причинил, и христианского человеколюбия и пр. Наряду с карательными, наказание преследовало и цели исправления. Вполне естественно, что автором и проводником идеи исправления преступника и спасения его души посредством наказания являлась церковь, принимавшая активное участие в формировании системы духовных ценностей общества и его национального самосознания, а также считавшая своим долгом осуществлять миссию нравственного исправления людей, включая преступников, в том числе с использованием элементов принуждения182.

179 Синюков В. Н. Российская правовая система. Введение в общую теорию. Саратов, 1994. С. 214.

180 ЗыковаС.В.Элементы религиозности в российском праве. М., 2008. С. 39. 181 Рожнов А. А. Указ. соч. С. 87.

182 См.: Абдулмеджидов М. Г. Формирование уголовно-исполнительных органов России в XVI– VII вв. // История государства и права. 2009. № 3. С. 19.

136

Как справедливо отмечает В. А. Рогов, «…в идеологии христианства наказание нужно, прежде всего, самому преступнику, а не государству, поскольку доминирует примат личности в проблеме ответственности перед Богом для реализации принципа спасения души после смерти»183.

Наказание — это «вразумление, несущее в себе доброту, сострадание и излечение» и тем самым являющееся необходимым условием предупреждения совершения новых преступлений184. Нормативные акты того времени, закрепляя наказание за преступление, напрямую указывали на цель его применения — «для пристрастия», отражая таким образом цель частной превенции. Еще чаще в нормативных правовых актах провозглашалась цель общей превенции, выражавшаяся словами «чтоб, на то смотря, вперед и иным так неповадно было воровать» и т. п.

Следует отметить, что главным средством государственного предупредительного воздействия являлось не устрашение, а создание таких условий, при которых изменялся бы образ мыслей преступника в соответствиисдействующейидеологией,следствиемчегодолжно было стать искреннее раскаяние. Такой результат достигался возможностью назначения бессрочного тюремного и монастырского заключения, которое активно практиковалось в Московском государстве, а также назначением двойного наказания — светского и церковного (вплоть до отлучения от церкви), наиболее часто применявшегося в случаях совершения религиозных преступлений. Такие меры предусматривались как

183 Рогов В. А. История уголовного права, террора и репрессий в Русском государстве XV–XVII вв. М., 1995. С. 101.

184 См.: Христианское учение о преступлении и наказании / науч. ред. К. В. Харабет, А. А. Толкаченко. М.: Норма, 2009. С. 66.

137

некоторыми древнерусскими памятниками права, продолжавшими применяться в «московский» период, например церковным Уставом Великого Князя Ярослава, так и рядом законодательных и судебных актов непосредственно Московского государства, которыми даже сугубо светские вопросы рассматривались и оценивались с религиозных позиций.

Особенностью русского права того времени (безусловно вызванной православной идеологией) являлись принцип всеобщей защиты чести и достоинства личности и принцип всесословности наказаний.

В соответствии с первым из них всеобщность защиты подданных православного вероисповедания имела идеологический приоритет над сословностью, поскольку служение самому государству (государю) рассматривалось как производное от религии, как вторичность «“царства кесаря”, выступающего в православнохристианском виде»185. Кроме того, позиционировалось, что честь и достоинство являются достоянием всех сословий, а не только элиты. Поэтому к какому бы социальному разряду (высшему, среднему или низшему) ни принадлежало лицо и каким бы ни был род его занятий, оно могло, в случае посягательства на честь и достоинство, рассчитывать на защиту со стороны государства. Даже нищие, скоморохи, незаконнорожденные, женщины легкого поведения и ведьмы (!) не были лишены этого права, о чем красноречиво свидетельствовали нормы Судебника 1589 г.186 Даже иностранными авторами, которых трудно заподозрить в симпатиях к русскому народу, отмечалось, что «…это соблюдается весьма тщательно не только в городах в мирное время,

185 Рогов В. А. Указ. соч. С. 98.

186 См.: Статьи 64–70 Пространной редакции Судебника 1589 г.

138

но и в военное, по отношению к воинам»187. Исключение из правила о всеобъемлющей охране чести и достоинства составляли лишь воры, разбойники, зажигальники и ведомые лихие люди. Такой подход резко отличал Московское государство от Европы раннего Нового времени, где целые категории людей считались париями в силу своей «бесчестной» профессии (палачи, мясники, цирюльники и др.)188.

Что же касается принципа всесословности наказаний, то он заключался в первую очередь не в равенстве наказаний для всего населения Московского государства, а прежде всего, в равной обязанности всех, невзираянародичинизанимаемыедолжности,нестиуголовную ответственность за совершенные преступления.

При этом данный принцип достаточно активно реализовывался на практике, а не просто закреплялся на бумаге, что было вполне естественным для русского общества, где идея служения государству и ответственностипереднимодинаковоразделяласьпредставителями всех сословий189. Справедливости ради нельзя не отметить, что сословная иерархия средневековой эпохи зачастую многое делала достаточно иллюзорным, однако в идеологическом плане аспекты «равноправия» в карательной доктрине были сильны и реальны. Все преступники имели право пользоваться христианской обрядностью, обладали правом на исповедь, погребение, отпущение грехов и т. д.

187 Олеарий А. Описание путешествия в Московию. М. : Русич, 2003. С. 357; Рейтенфельс Я. Сказания светлейшему герцогу Тосканскому Козьме Третьему о Московии // Утверждение династии / [А. Роде и др.]. М., 1997.

С. 347–348.

188 См.: Коллмаин Н. Ш. Соединенные честью. Государство и общество в России раннего нового времени. М., 2001. С. 91.

189 См.: Карпец В. И. Некоторые черты государственности и государственной идеологии Московской Руси. Идея верховной власти // Развитие права и политико-правовой мысли в московском государстве. М., 1985. С. 3–21.

139

Характерным и весьма наглядным примером непосредственного влияния Священного Писания на уголовное законодательство «московской» эпохи является оценка преступлений детей против родителей. Современное российское уголовное право, подвергшееся существенному влиянию чуждой для российского менталитета западно-либеральной идеологии, откровенно игнорирует многие православные ценности. В частности, уголовный закон не рассматривает совершение преступления в отношении отца или матери в качестве отягчающего наказание обстоятельства и (или) квалифицирующего признака. Уголовная ответственность предусмотрена лишь за злостное уклонение совершеннолетних трудоспособных детей от уплаты по решению суда средств на содержание нетрудоспособных родителей. То есть, в соответствии с современной доктриной, совершение преступления в отношении отца или матери по характеру общественной опасности ничем не отличается от любого другого. Совсем иначе решался этот вопрос «московским» законодателем, предельно категорично рассуждавшим на основе Священного Писания. Пятая заповедь Господня не просто повелевает почитать отца и мать, но и является единственной из десяти заповедей, в которой приводится аргументация, по своему смыслу близкая к санкции и касающаяся жизни человека: «... чтобы продлились дни твои на земле». Тем самым фактически подчеркивается, что у преступившего эту Божию заповедь лица земная жизнь может прекратиться с момента преступления. Само же поругание родителей расценивается как тягчайшее преступление, равное по своей сути богохульству, ибо в обоих случаях налицо хула на того, кто даровал жизнь, будь то земной родитель или Отец Небесный. Следовательно, хула на отца или мать, как

140