Фридрих Энгельс и современность. Сборник научных статей

и для превращения всего этого из монополии господствующего класса в общее достояние всего общества и для дальнейшего развития этого достояния. В этом и заключается решающий пункт» [3, т. 18, с. 215].

Современная промышленность все более устраняет единичный, непосредственный обмен между двумя производителями, из которых каждый выменивает свой продукт на продукт другого, в целях потребления, к которому апеллирует Прудон и прудонисты. Вот почему всему прудонизму свойственна реакционная черта — отвращение к промышленной революции и то явно, то скрыто выраженное стремление вернуться к старому, надежному ручному труду, — подчеркивает Энгельс. «Полный доход от своего труда», о котором твердит Прудон, указывает Энгельс, возможен лишь в том случае, если собственником этого «полного дохода своего труда» становится не каждый отдельный рабочий, а все общество, состоящее из одних рабочих. Общество

втаком случае «является собственником совокупного продукта своего труда, продукта, который оно частью распределяет для потребления среди своих сочленов, частью употребляет на возмещение и увеличение своих средств производства, а частью накопляет в качестве резервного фонда производства и потребле-

ния» [3, т. 18, с. 26–16, 217].

Критика бакунизма и других анархистских проявлений еще раз нашла свое яркое воплощение в работе Энгельса «Об авторитете», написанной в октябре 1872 г. «Некоторые социалисты, — пишет Энгельс, — начали в последнее время настоящий крестовый поход против того, что они называют принципом авторитета... Авторитет в том смысле, о котором здесь идет речь, означает навязывание нам чужой воли; с другой стороны, авторитет предполагает подчинение... Спрашивается, нельзя ли обойтись без этого отношения, не можем ли мы — при существующих

всовременном обществе условиях — создать иной общественный строй, при котором этот авторитет окажется беспредметным и, следовательно, должен будет исчезнуть. Рассматривая экономические, промышленные и аграрные отношения, лежащие в ос-

41

нове современного буржуазного общества, мы обнаруживаем, что они имеют тенденцию все больше заменять разрозненные действия комбинированной деятельностью людей... Комбинированная деятельность, усложнение процессов, зависящих друг от друга, становятся на место независимой деятельности отдельных лиц. Но комбинированная деятельность означает организацию,

авозможна ли организация без авторитета?» [3, т. 18, с. 302–303]. Предположим, продолжает далее Энгельс, что «социальная революция свергла капиталистов... Предположим что земля и орудия труда стали коллективной собственностью тех рабочих, которые их используют. Исчезнет ли авторитет или же он только изменит свою форму?»

Анализ особенностей современной крупной промышленности показывает, что в силу самого характера современного производства воля каждого отдельного участника комбинированного производственного процесса неизбежно должна подчиняться либо воле одного руководителя, либо, если это возможно, воле большинства. «Желать уничтожения авторитета в крупной промышленности, значит желать уничтожения самой промышленности». «Итак, — обобщает Энгельс, — мы видели, что, с одной стороны, известный авторитет, каким бы образом он ни был создан, а с другой стороны, известное подчинение, независимо от какойбытонибылообщественнойорганизации,обязательныдля нас при тех материальных условиях, в которых происходит производство и обращение продуктов.

Сдругой стороны, мы видели, что с развитием крупной промышленности и крупного земледелия материальные условия производства и обращения неизбежно усложняются и стремятся ко все большему расширению сферы этого авторитета. Нелепо поэтому изображать принцип авторитета абсолютно плохим,

апринцип автономии - абсолютно хорошим. Авторитет и автономия вещи относительные, и область их применения меняется вместе с различными фазами общественного развития. Если бы автономисты хотели сказать только, что социальная организация будущего будет допускать авторитет лишь в тех границах, кото-

42

рые с неизбежностью предписываются условиями производства, тогда с ними можно было бы столковаться».

Бесспорно, «все социалисты согласны в том, что политическое государство, а вместе с ним и политический авторитет исчезнут вследствие будущей социальной революции, то есть что общественные функции потеряют свой политический характер

ипревратятся в простые административные функции, наблюдающие за социальными интересами. Но антиавторитаристы требуют, чтобы авторитарное политическое государство было отмененооднимударом,ещераньше,чембудутотмененытесоциальные отношения, которые породили его. Они требуют, чтобы первым актом социальной революции была отмена авторитета.

Видали ли они когда-нибудь революцию, эти господа? Революция есть, несомненно, самая авторитарная вещь, какая только возможна. Революция есть акт, в котором часть населения навязывает свою волю другой части посредством ружей, штыков

ипушек, то есть средств чрезвычайно авторитарных... Если бы Парижская Коммуна не опиралась на авторитет вооруженного народа против буржуазии, то разве она продержалась бы дольше одного дня? Не вправе ли мы, наоборот, порицать Коммуну за то, что она слишком мало пользовалась этим авторитетом» [3, т. 18, с. 303–305]. Несколько лет спустя в статье «К смерти Карла Маркса» Энгельс еще раз возвращается к роли государства, к роли авторитета. «К. Маркс и я с 1845 года держались того взгляда, что одним из конечных результатов грядущей пролетарской революции будет постоянное отмирание политической организации, носящей название государство. Главной целью этой организации всегда было обеспечить при помощи вооруженной силы экономическое угнетение трудящегося большинства особо привилегированным меньшинством. С исчезновением этого особо привилегированного меньшинства исчезнет и необходимость в вооруженной силе угнетения, в государственной власти. Но в то же время мы всегда держались того взгляда, что для достижения этой и других, гораздо более важных целей грядущей социальной революции рабочий класс

43

должен прежде всего овладеть организованной политической властью государства и с ее помощью подавить сопротивление класса капиталистов и организовать общество по-новому.

Анархисты ставят все на голову. Они заявляют, что пролетарская революция должна начать с упразднения политической организации государства. Но единственная организация, которую пролетариат застает в готовом виде после своей победы, — это именно государство. Правда, это государство требует очень значительных изменений, прежде чем оно сможет выполнять свои новые функции. Но разрушать его в такой момент — значило бы разрушать то единственное оружие, посредством которого...

пролетариат может использовать только что завоеванную им власть, подавить своих капиталистических противников и провести ту экономическую революцию общества, без которой вся победа должна была бы закончиться новым поражением и массовым убийством рабочих, как то было после Парижской коммуны»

[3, т. 19, с. 359, 360].

После героической борьбы и гибели Парижской Коммуны Марксу и Энгельсу пришлось вступить в полемику также и с приверженцами О. Бланки — бланкистами. «Бланки преимущественно политический революционер; социалист он только по чувству, из участия к страданиям народа; но у него нет ни социалистической теории, ни определенных практических предложений социального переустройства. В своей политической деятельности он был по преимуществу «человеком дела», верившим, что небольшое, хорошо организованное меньшинство, выступив в надлежащий момент с попыткой революционного переворота, может несколькими первыми успехами увлечь за собой народную массу и совершить, таким образом, победоносную революцию», так характеризовал О. Бланки Энгельс [3, т. 18, с. 511].

Часть приверженцев Бланки сблизилась с марксистами и вы- ступилапротивбакунизма.Темнеменее,бланкистыпо-прежнему завоевание политической власти связывали с политическим заговором, а партию отождествляли с организацией, готовящей этот заговор. Что касается Интернационала, бланкисты (в частности,

44

Вайян) рассматривали его как орудие «немедленного реванша, за Коммуну». Гаагский Конгресс Интернационала (1872 г.) отверг идеи бланкистов и они были вынуждены выйти из этой международной организации пролетариата.

Гаагский Конгресс Международного Товарищества Рабочих был последним Конгрессом, которым руководили Маркс и Энгельс. Сохранить интернациональное единство рабочего движения, несмотря на все их усилия, не удалось. Раскольнические устремления в ряде рабочих партий европейских стран продолжали существовать. В целях их ослабления Энгельс предложил перенести местопребывания Генерального Совета Международного Товарищества Рабочих в Нью-Йорк. Разумеется, это означало, что Маркс и Энгельс уже не будут выполнять руководящие функции в Генеральном Совете Международного Товарищества Рабочих.

Эта позиция Маркса и Энгельса была обусловлена тем, что они пришли к выводу, что перед национальными партиями рабочего класса в качестве важнейшей «встала задача разработать стратегию и тактику борьбы применительно к специфическим условиям своей страны. Организационное объединение пролетарских партий с руководящим «сверху» Генеральным Советом, по мнению Маркса и Энгельса, уже не способствовало решению этой задачи. Энгельс полагал даже, что если бы Интернационал продолжал существовать в прежнем виде, то организационные узы, свойственные ему, «в данный момент превратились бы в око-

вы» [3, т. 19, с. 111].

Теперь рабочие партии должны в большей мере работать внутри собственных стран, учитывать их специфическое развитие: экономическое, политическое, культурное и т.д. Накапливая и обобщая опыт классовой борьбы в своей стране, политически просвещая трудящихся, рабочие партии снова неизбежно придут к единству, к идее создания союза всех пролетарских партий всех стран, то есть к созданию нового Интернационала, который «будет чисто коммунистическим», подчеркивал, в частности, Ф. Эн-

гельс [2, т. 33, с. 538].

45

Маркс и Энгельс на протяжении всей своей жизни всегда вели последовательную, настойчивую борьбу за классовое воспитание трудящихся, против всякого рода «гнилых идей», появляющихся в тех или иных классовых организациях трудящихся. Поддерживая чартистское движение в Англии, они вместе с тем остро критиковали многих его лидеров за оппортунизм, за недопустимые с точки зрения коренных классовых интересов трудящихся уступки буржуазии, пагубно отражавшиеся на английском рабочем движении.

«Английский пролетариат фактически все более и более обуржуазивается, так что эта самая буржуазная из всех наций хочет, по-видимому, довести дело, в конце концов, до того, чтобы иметь буржуазную аристократию и буржуазный пролетариат рядом с буржуазией. Разумеется, со стороны такой нации, которая эксплуатирует весь мир, это до известной степени правомерно», отмечал Энгельс в письме Марксу 7 октября 1858 г. [3, т. 29, с. 293].

В конце 70 – начале 80 годов XIX века «гнилой дух» стал проявляться у «вождей» немецкой социал-демократии, которые пошли на беспринципные уступки лассальянцам Лассаль, игнорируя социально-классовую сущность государства, исходил из понимания его как некоей самостоятельной сущности, обладающей своими «собственными» духовными, нравственными, свободными основами, абстрактно рассматривал его как «большой институт воспитания людей» и т.п. Поэтому он и выступал против марксистского требования разрушения буржуазной государственной машины, противопоставив ему лозунг превращения буржуазного государства в «свободное народное государство», рассчитывая решить эту задачу с помощью всеобщего избирательного права и создания всякого рода ассоциаций в рамках и под покровительством самого же буржуазного государства.

Разумеется, Маркс и Энгельс решительно выступили против подобного обоснования движения к социализму. Они критиковали Ф. Лассаля и лассальянцев за их «подданническую» веру в государство, за то, что они не видели основы государства в существующем обществе. Они подвергли острой критике руководство

46

германской социал-демократии, которое пошло на беспринципный компромисс с лассальянцами ради объединения в одну партию на базе общей программы.

В работе «Критика Готской программы» Маркс осудил немецкую социал-демократию за уступки лассальянцам в принципиальных вопросах. К тому же, показал он, многие важные теоре- тическиеиполитическиеположениясоциал-демократоввданной программе также были искажены. «Вся программа, несмотря на всю демократическую трескотню, насквозь заражена верноподданнической верой лассалевской секты в государство или, что ничуть не лучше, верой в демократические чудеса, или, вернее, она является компромиссом между этими двумя видами веры в чудеса, одинаково чуждыми социализму» [3, т. 19, с. 98].

Демагогическимзаявлениямгерманскойрабочейпартии отом, что она будет добиваться «свободного государства», К. Маркс противопоставил революционный вывод: Между капиталистическим и коммунистическим обществом лежит период революционного превращения первого во второе. Этому периоду соответствует и политический переходный период, и государство этого периода не может быть ничем иным, кроме как революционной диктатурой пролетариата.

Энгельс в письме А. Бебелю (18–28 марта 1875 года) также остро критикует руководство социал-демократической партии Германии в связи с ее уступками лассальянцам ради объединения с ними. Во-первых, отмечает он, в проекте программы объединенной партии принята исторически ложная лассалевская фраза отом,чтопоотношениюкрабочемуклассувсеостальныеклассы составляют лишь одну реакционную массу. Это неверно, по крайней мере, по отношению к мелкой буржуазии, с которой социалдемократическая партия годами шла рука об руку. К тому же примечательно то, что в проекте программы есть семь политических требований, которые являются буржуазно-демократическими!

Во-вторых, в сущности отбрасывается принцип интернациональности рабочего движения в то время, как известно, что германские рабочие оказались в авангарде европейского движе-

47

ния главным образом благодаря своему подлинно интернационалистскому поведению. По мнению Энгельса, нужно было сказать примерно так: хотя германская рабочая партия действует, прежде всего, внутри Германии, тем не менее, она сознает свою солидарность с рабочими всех стран и всегда готова будет выполнять

ивпредь, как выполняла до сих пор, вытекающие из этой солидарности обязательства. К таким обязательствам относятся, например, помощь и недопущение штрейкбрехерства во время стачек, забота о том, чтобы германские рабочие были осведомлены партийными органами о движении за границей, агитация против династических войн и т.п.

В-третьих, наши позволили навязать себе лассалевский «железныйзаконзаработнойплаты»,основанныйнаустаревшемэкономическом воззрении, будто рабочий получает в среднем лишь минимумзаработнойплаты,иименнопотому,что,согласномальтузианской теории народонаселения, всегда имеется избыток рабочих.

Однако Маркс в «Капитале» доказал, что законы, регулирующие заработную плату, весьма сложны, что в зависимости от условий получает перевес то тот, то другой из них, что они, таким образом, отнюдь не железные, а напротив, очень эластичные.

В-четвертых, программа выдвигает в качестве единственного социального требования лассалевскую государственную помощь. Но «государственная помощь» в лассалевском смысле есть в лучшем случае только одно из многих мероприятий для достижения цели. Если в проекте программы было бы сказано, что «германская рабочая партия стремится к уничтожению наемного труда

итем самым классовых различий посредством осуществления коллективного производства в промышленности и земледелии

ив национальном масштабе; она выступает за всякое мероприятие, которое пригодно для достижения этой цели», — то ни один лассальянец не сможет что-либо против этого возразить.

В-пятых, об организации рабочего класса, как класса, посредством профессиональных союзов не сказано ни слова. А это

иесть подлинная классовая организация пролетариата, в которой

48

он ведет свою повседневную борьбу с капиталом, которая является для него школой. Безусловно о ней было бы необходимо напомнить и в программе, и отвести ей определенное место в партийной организации.

В программе куча довольно путаных, чисто демократических требований. Народное законодательство, свободное народное государство, превратившееся здесь в свободное государство. Следовало бы, считает Энгельс, бросить всю эту болтовню о государстве,особеннопослеКоммуны,котораянебылаужегосударством в собственном смысле слова. «Народным государством» анархисты кололи нам глаза более чем достаточно, хотя уже сочинения Маркса против Прудона, а затем «Коммунистический Манифест» говорят прямо, что с введением социалистического общественного строя государство само собой распускается … и исчезает. Так какгосударствоестьлишьпреходящееучреждение,которымприходится пользоваться в борьбе, в революции, чтобы насильственно подавить своих противников, то говорить о свободном народном государстве есть бессмыслица: пока пролетариат еще нуждается в государстве, он нуждается в нем не в интересах свободы, а в интересах подавления своих противников, а когда становится возможным говорить о свободе, тогда государство как таковое перестает существовать. Мы предложили бы поэтому поставить вместо слова «государство» слово «община» (Gemeinwesen), прекрасное старое немецкое слово, соответствующее французскому слову «коммуна».

«Устранение всякого социального и политического неравенства» — тоже весьма сомнительная фраза вместо «уничтожения всех классовых различий». Между отдельными странами, областями и даже местностями всегда будет существовать известное неравенство в жизненных условиях, которое можно будет свести до минимума, но никогда не удастся устранить полностью.

Энгельс предостерегает: программа эта такова, что в случае, если она будет принята, Маркс и я никогда не согласимся примкнуть к основанной на таком фундаменте новой партии. Новая программа всегда должна представлять собой открыто водру-

49

женное знамя, и внешний мир судит о партии по этому знамени, утверждал Энгельс [3, т. 34, с. 100–105].

В 1872 году Маркс и Энгельс направили Циркулярное письмо А. Бебелю, В. Либкнехту, В. Бракке и другим руководителям немецкой социал-демократии, в котором резко выступили против оппортунистическихпоползновенийвпартии. Переднамитолько один путь. Путь классовой борьбы пролетариата с буржуазией. Поэтому нам не по пути с теми, кто эту классовую борьбу стремится вычеркнуть из движения. «При основании Интернационала мы отчетливо сформулировали боевой клич: освобождение рабочего класса должно быть делом самого рабочего класса. Мы не можем идти вместе с людьми, заявляющими, что рабочие слишком необразованны для того, чтобы освободить себя, и должны быть освобождены сверху, руками филантропических крупных и мелких буржуа. Если новый партийный орган примет направление, отвечающее воззрениям этих господ, если он будет буржуазным, а не пролетарским, то нам, к сожалению, не останется ничего другого, как выступить против этого публично и положить конец солидарности с вами …» [3, т. 19, с. 175].

Маркс и Энгельс всегда были последовательными интернационалистами. Но при этом никогда не игнорировали национальные проблемы, особенно проблемы национального освобождения.

Противники марксизма спекулируют на фразе из «Манифеста Коммунистической партии»: «рабочие не имеют отечества». Но Маркс и Энгельс имели в виду в данном случае то, что «буржуазное отечество» эксплуатирует, угнетает и подавляет рабочих. Вместе с тем, в «Манифесте» же Маркс и Энгельс подчеркивали, что борьба пролетариата за свое освобождение с самого начала по форме своей является национальной [3, т. 4, с. 435]. Будучи интернационалистами, Маркс и Энгельс решительно выступали за национальное освобождение народов. Никакой народ не может стать свободным, если он угнетает другие народы. Ф. Энгельс в письме, в частности, к К. Каутскому (февраль 1882г.) писал: «Устранение национального гнета является основным условием всякого здорового и свободного развития. Польских социалистов,

50