Филологическая наука в условиях диверсификации образования. Материалы Всероссийской научно-практической конференции (16-17 ноября 2013 года)

происходящие в жизни героев и имеющие для них решающие значения и последствия. Например, в рассказе «Человек с собакой» сон выполняет и сюжетообразующую функцию, выступая в роли предупреждения героя о надвигающейся беде. Всякий раз, когда Вайрогу снился его погибший пес, героя подстерегала серьезная опасность. Сон дает ключ к пониманию той роли, которую сыграл в его собственной жизни верный друг. Он интуитивно понимает, что эта собака связана с необычайным замыслом судьбы, ощутимым в его жизни.

С одной стороны, сны у Хэйдока – это выход в более желанную действительность, и сон реализуется как воплощение мечты. Но есть и другое значение сна – пытки, мучения, самооправдания и саморефлексии. У писателя появляется мотив сна-кошмара, который выводит из равновесия и обостряет действительность. Это, пожалуй, пограничное состояние между жизнью и другим миром. Такие чувства испытывает герой в рассказе «Черная палатка». О нервозном и напряженном состоянии говорит уже то, что герой долго не может заснуть («мои нервы вибрировали, индуктированные нахлынувшим эхом прошлых событий, которые теперь угрожали самому дорогому в моей жизни» [6, с.130]. Во сне воскресает противник героя, – умерший муж его жены. Мужчина боится, что у него могут отобрать самого близкого человека, который у него остался. Момент расправы над противником дает облегчение, а пробуждение дарит избавление и освобождение от страха, а также возможность увидеть то, что открывает реальность.

На наш взгляд, буддийская традиция достаточно отчетливо прослеживается в рассказе Хэйдока «Храм снов». Если исходить из того, что «во сне, как в зеркале, в воде есть представляемый образ Неба и Земли… И совершенно мудрый человек не уходит от них, а уходит от своего сознания» [1, с.43], то замысел рассказа становится более понятным читателю. Герои идут по дороге Печали к языческому храму Снов, где сновидения уподобляются Вселенной: «слышен шепот Космоса, полного далеким гулом рождающихся и погибающих миров» [6, с.120]. Весь рассказ пронизан ощущением неотвратимости конца жизни и бессмертия человеческого духа.. Те, кто погружается в сон, уже не просыпаются. Примечательна фраза герояинициатора похода к ветхому зданию – «мы еще побудем здесь, а затем навсегда покинем это место!» [6, с.127]. Спящие пребывали в состоянии «нечеловеческой» радости, которая убивает». Символичен и финал рассказа: герои, находясь в состоянии абсолютного блаженства, уходят от осознания

81

реальной жизни и переходят в Вечность. Примечательно, что смерть плоти изображается очень натуралистично: тела «спящих» бросают в овраг на съедение шакалам.

Герой-рассказчик пытается избежать подобной участи, заходя в Храм только на мгновение. Но все-таки, один раз погрузившись в приятную дрему, он видит сон, он видит вокзал и русских, которые возвращаются домой в Россию. Они сообщают ему, что «большевиков прогнали, – всей нашей маяте конец пришел!» [6, с.123]. Пробуждение разрушает надежды героя, реальность, где жизнь ассоциируется со сном, а пробуждение – со смертью (Чжуан-цзы).

Рассказ насыщен ориентальной символикой: действие происходит в «нынешнем Китайском Туркестане», в языческом храме «страшно одинокого духа земли, ищущего единения», на пути к которому герои встречают кумирню, «ветхую как сама смерть», а также монахов и сартов.

Таким образом, функционирование мотива сна в рассказах А.П. Хэйдока раскрывает дуалистическую концепцию писателя в отношении антитезы «реальность и ирреальность». В ее основе художественная реализация буддийского принципа взаимообусловленностям сна и жизни человека. В большинстве случаев сновидение героев представляют собой подсознательное желание, не реализованное в действительности. Нами выявлено и другое значение сна, сон-пытка, сон-мучение, предельно обостряющие чувства героя, приятие или неприятие им иной реальности. В обоих случаях сон является пограничным состоянием между реальной жизнью и другим миром, между жизнью и смертью.

Библиографический список

1.Гуань Инь-цзы. – Шанхай, 1954. – Т. 152.

2.Ле-Цзы. Дао де Дзин [Электронный ресурс]/ Библиотека книг и журналов «Всемирный следопыт» – Режим доступа: http://vsemirniysledopyt.ru/b/69959/read

3.Малявин В.В. Чжуан-цзы. – М., 1985. – 310 с.

4.Мхитарян К.Н. Реальность сновидения; свидетели сновидений// Сон – семиотическое окно. – М., 1993. –С.18-23.

5.Торчинов Е.А. Пути философии Востока и запада: познание запредельного. – СПб., 2007. – 480с.

6.Хэйдок А.П. Звезды Маньчжурии: рассказы. – Владивосток: Альманах «Рубеж», 2011. – 336с.

82

посылов литературы. Советский исторический роман заявил о себе в первое десятилетие после Октябрьской революции. Это было вызвано тем, что «разбуженные» социальные массы решили осмыслить исторический путь, пройденный нашей страной.

Главной темой исторической прозы первого десятилетия прошлого века стала освободительная борьба народов нашей страны за лучшее будущее. Один из первых наиболее значительных советских исторических романов «Степан Разин» А. Чапыгина. Народ в нѐм представлен как грозная действующая сила, определяющая ход истории. Несмотря на недостатки, которые критики отмечали в модернизации образа Степана Разина, этот роман принято считать прямым предшественником «Петра Первого» А. Толстого и «Емельяна Пугачѐва» В. Шишкова.

Вслед за романом А. Чапыгина появились и другие исторические романы, такие, как «Салават Юлаев» С. Злобина, «Одеты камнем» О. Форш, «Кюхля» Ю. Тынянова. Первые советские исторические романисты показывали, что характеры их героев «лепятся» под влиянием классовой борьбы. Роман, таким образом, выходит на совершенно новый путь осмысления народных масс в ходе истории.

Развитие эпического жанра наблюдается в 30-х годах прошлого года. В этот период появились такие известные романы, как «Тихий Дон», «Жизнь Клима Самгина», «Хождение по мукам». По-прежнему в центре внимания движение народных масс и становление русской государственности.

В подлинно классических традициях развиваются судьбы героев трилогии Толстого «Хождение по мукам». Это многоплановая эпопея о судьбах русской интеллигенции в революции, о потерянной и обретѐнной родине.

По мнению исследователя творчества Н.Задорнова И. Печѐнкина, «важнейшие особенности советского исторического романа, в частности принципы изображения народных масс, находят своеобразное преломление и развитие в исторических романах Н. П. Задорнова, внимательное исследование которых, несомненно, поможет правильной оценке состояния исторической прозы на современном этапе» [5, с.48].

Через все произведения Н. Задорнова проходит яркий образ народаземлепроходца, освоившего своим героическим подвижническим трудом огромные пространства Сибири и Дальнего Востока. В своѐм решении темы народа писатель опирается на опыт русской классической и

84

советской литературы, которые дали ряд значительных произведений об историческом прошлом Сибири и Дальнего Востока.

Николай Задорнов стремится осмыслить исторический опыт народасозидателя жизни в нетронутых цивилизацией краях нашей страны в свете преемственности его социальной и духовной жизни. Побудительной причиной к возникновению замысла писателя явилось индустриальное развитие Дальнего Востока в годы первых пятилеток, великая молодѐжная стройка Комсомольска-на-Амуре.

Висторической прозе 1940-60-х годов роман Н. Задорнова «Амурбатюшка» занимает особое место. События, связанные с переселением русских крестьян в Сибирь и на Дальний Восток во второй половине XIX века, даны в романе путѐм последовательного, реалистически точного изображения жизни нескольких крестьянских семей на берегах Амура в 1960-90-е годы. Три книги романа передают диалектику движения характеров крестьян – от стойкости в борьбе с природой за своѐ «окоренение» (Н.Задорнов) до прямых попыток социального творчества, поисков новых форм организации жизни общества.

Одна из важных особенностей романов Н. Задорнова, по мнению критика Печѐнкина, состоит в том, что, «осмысливая изображаемые события на основе марксистско-ленинской теории о роли народных масс в истории, писатель помещает в центр повествования вымышленные образы крестьян, в которых нашли яркое художественное воплощение исторические черты народа-землепроходца. Исторические лица в сюжете романа отсутствуют» [6, с.53].

Это и ново, и опирается на уже сложившуюся в литературе традицию, творчески развивает еѐ.

Всоветской литературе исторические романы без исторических лиц

в1920-30-е годы встречались очень редко. Можно назвать лишь «Золотой ключ» А. Караваевой.

В1940-50-е годы началось интенсивное развитие историкохудожественной прозы о событиях сравнительно недавнего времени. Это произведения о революции 1905-го года, о Великой Октябрьской революции и о гражданской войне. Сюжеты многих из них основаны на изображении судеб вымышленных героев в событиях революционной борьбы («Лена» В. Саянова, «Строгов» Г. Маркова и другие). Развитие этого течения историко-художественной прозы, которую принято называть историко-

85

революционной, безусловно, обогатило возможности исторического романа как традиционного жанра литературы.

Авторы историко-революционных романов провели тщательную работу по изучению исторических событий, о которых они пишут. События, стоящие в центре их романов, исторически достоверны, документально подтверждаются. В свете успешного решения исторической темы в жанре романа без исторических лиц нам представляется необоснованным суждение И.Т. Изотова о том, что романы без исторических лиц «менее эффективны и историзм их в известной степени ослаблен».

«Амур-батюшка» Н. Задорнова – один из этого ряда исторических романов «без исторических лиц». Николай Задорнов пишет о давно завершѐнном этапе истории русского народа. События, о которых рассказывается в романе, имеют документальную основу. Автор не модернизирует историю, а преобразует исторические факты в художественную правду и даѐт исторически убедительную картину жизни переселенцев.

Роман локален по месту действия, но автор вводит своих крестьянпереселенцев в мир большой истории Сибири. Они слышали рассказы старожилов о жизни их предков на берегах Амура, об обороне Албазина в XVII веке, об открытиях адмирала Невельского и дипломатической деятельности губернатора Восточной Сибири Н.Н. Муравьева, подписавшего договор об установлении границ с Китаем.

Крестьяне встречаются с участниками славных героических сплавов по Амуру, предшествовавших окончательному закреплению Приамурья за Россией. Крестьяне начинают ощущать свою сопричастность к событиям, происходящим в мире. «Романы Н. Задорнова, – справедливо указывал А. Макаров, – это не романы только о русских переселенцах или только о местных народностях, это романы об исторических связях и общности судеб, населяющих этот край народов» [1, с.16].

Стремление писателя изобразить историческую жизнь русских крестьян «в форме самой жизни» реализуется в избранном им хроникальнодокументальном способе повествования. Задорнов исходит из того, что всѐ в жизни народа заслуживает внимания и отображения: быт, повседневный героический труд и, главное, – это комплекс мыслей, связанных с их новой жизнью. Воспроизведение исторического колорита изображаемой эпохи становится в романе воспроизведением сознания народа, его традиций и идеалов.

86

Библиографический список

1. Гузенко, Г. Н.П. Задорнов и его роман «Амур-батюшка» / Г. Гузенко. – Хабаровск: Частная коллекция, 1999. – 64 с.

2.Еселев, H.Исторические романы Н. Задорнова / Н. Еселев. – М.: Советская Россия, 1972. – С.265-272.

3.Задорнов, Н. Амур-батюшка / Н. Задорнов. – М: Полиграфиздат,

2008. – 760 с.

4.Задорнов, Н. Золотая лихорадка/ Н. Задорнов. – М: Полиграфиздат, 2008. –384 с.

5.Печѐнкин, И. Народ в исторических романах Задорнова (трилогия «Амур-батюшка») / И. Печѐнкин. – М., 1976. – С. 52-63.

6.Печѐнкин, И. Историческая тетрадология Н. Задорнова. Проблема личности в истории / И. Печѐнкин. – М.: Издательство пединститута имени Крупской, 1974. – С. 47-62.

7.Печѐнкин, И. Новые возможности исторического романа. К

вопросам художественного своеобразия трилогии «Амур-батюшка» / И. Печѐнкин. – Тамбов: издательство Тамбовского педагогического университета, 1976. – С. 65-71.

8.Рогаль, Н. Исторические романы Н. Задорнова / Н. Рогаль. – Хабаровск, 1966. – С. 690-700.

9.Яссон, Т. История-жизнь: о Н. Задорнове /Т. Яссон. – Рига, 1979. –

С. 137-139.

УДК 82.31

ЖАНРОВАЯ МОДЕЛЬ ФИЛОСОФСКОЙ ПОВЕСТИ ВОЛЬТЕРА В ПРОИЗВЕДЕНИИ Е. КОСИНСКОГО «САДОВНИК»

Е.А. Неживая,

ФГБОУ ВПО «Амурский гуманитарно-педагогический государственный университет», г. Комсомольск-на-Амуре

Повесть Е. Косинского «Садовник» (1971) в оригинале называется «Being There» («Будучи там»). Как отмечает переводчик, это идиоматическое выражение служит для характеристики человека, у которого «не все дома» [3, 115]. Таким образом, название дает установку

87

на историю приключений простака и органично включает произведение в контекст европейской литературной традиции, начиная от «Симплиция Симплициссимуса» Я.К. Гриммельсгаузена и «Кандида» Ф. Вольтера и заканчивая литературой ХХ века, которая также не проходит мимо возможностей, открывающихся перед автором при выборе подобного героя. В этой связи достаточно упомянуть философскую сказку А. СентЭкзюпери «Маленький принц», роман А. Камю «Посторонний», о котором Ж.-П. Сартр писал, что тот «весьма близок повестям Вольтера» [6, с.107], сборник рассказов самого Ж.-П. Сартра «Стена» [2].

На наш взгляд, у американского автора очевидно не просто обращение к традиции произведений «о святом простаке, чистом душой дикаре в век Просвещения», которое отмечает переводчик [3, с.116]. Здесь мы наблюдаем архитекстуальную игру, проявляющуюся в детальном следовании основным структурным элементам жанра философской повести, пародийное воспроизведение истории вольтеровского Кандида.

Вспомним отличительные черты жанра философской просветительской повести. Для подобных произведений характерны: жанровый синкретизм; пародийность; герой tabularasa и прием «остранения», позволяющий взглянуть на хорошо известные явления и ситуации взглядом, не замутненным общепринятыми представлениями; условность, проявляющуюся в наличии фантастических элементов, обилии гротескных и гиперболических фигур; в основе произведений лежит философская идея, которая проверяется на истинность; автор ставит эксперимент над человеческой природой и рассматривает серьезные социально-философские и политические проблемы.

Рассмотрим, как функционируют вышеперечисленные структурные элементы жанра философской повести эпохи Просвещения и переклички с повестью Вольтера «Кандид» в произведении Е. Косинского.

Пародийный характер жанра философской повести приводит к тому, что ориентация на правдоподобие сочетается в произведениях с вторичной условностью. В «Кандиде» Вольтера встречаются откровенно неправдоподобные ситуации. Достаточно вспомнить излечение главного героя после казни шпицрутенами или «воскресение» Панглосса после аутодафе. Повесть Е. Косинского отличается большим правдоподобием, хотя блестящая карьера идиота в обществе не менее фантастична, чем вышеназванные ситуации. На наш взгляд, мысль о том, что в современном

88

обществе имбицил вполне может стать политиком, президентом страны - слишком смелое допущение, разрушающее рамки правдоподобия.

Прием «остранения» – излюбленный прием эпохи Просвещения. Чаще всего он реализуется благодаря особому типу героя. Как правило, это герой, чуждый окружающей среде, привычной и всем знакомой действительности, – иностранец («Персидские письма» Ш. Монтескье), инопланетянин («Микромегас» Вольтера), tabularasa, простак, не знающий жизни («Кандид» Вольтера). Подобный герой для автора служит зеркалом, непредвзято и точно отражающим общество, его пороки и нелицеприятные стороны.

Е. Косинский иронически обыгрывает литературный прототип, имитируя историю героя вольтеровской повести. Шанс Косинского – это современный Кандид, не знающий жизни, поскольку провел детство и юность в изоляции (Кандид живет в замке барона Тундер тен Тронка; Шанс оказывается практически полностью огражденным от реального мира в доме Старика). Совпадение этим не ограничивается: оба героя – незаконнорожденные.

Современный автор утрирует черты литературного прототипа. Вопервых, он трактует мотив героя как зеркального отражения общества в духе популярной в ХХ веке философии понимания: «Любой твой поступок будет истолкован в том же ключе, в котором ты толкуешь поступки других людей. Никто не в силах узнать о тебе больше того, что ты знаешь о других» [4, с.82]. Во-вторых, если Кандид Вольтера – наивный простак, вызывающий легкую авторскую усмешку («судил о вещах довольно здраво и очень простосердечно» [1, с. 409]), то Шанс – имбицил, ему не знакомы самые обычные для любого человека понятия: семьи, чувства юмора, остроумия, интимных отношений и т.п. В результате герой становится не просто зеркалом, а зеркалом карикатурно увеличительным, в котором современная культура гипертрофированно представлена во всей своей неприглядности, исчерпанности. Взгляд идиота очуждает происходящее, и любовный акт, например, выглядит как жалкие судороги плоти, болезнь, извращение. Сцены, где Шанса соблазняют Йе-Йе и гомосексуалист (в силу имбицилизма герой не испытывает физиологической потребности любви) – еще одна точка пересечения классического и современного текстов. Как отмечает Г.Н. Ермоленко, Вольтер бросает вызов условностям ―приличного‖ общества в форме дерзкого эпатажа: «Автор снимает запреты, налагаемые классицистическим правилом благопристойности,

89

вводит в текст откровенные эротические сцены, в нарушение приличий упоминаются самые неблагопристойные реалии, такие, например, как венерические болезни или физические отправления («Кандид», «Уши графа Честерфилда и капеллан Гудман»)» [2, с.234]. Как видим, аналогичным путем идет Е. Косинский.

В«Садовнике» эксплуатируется понятие tabularasa, получившее широкое распространение в просветительскую эпоху благодаря Дж. Локку. По мере развития сюжета герой вызывает интерес национальной и иностранной разведок, но попытки получить какую-либо информацию о нем обречены на провал: Шанс не имеет ни одного документа, удостоверяющего личность (нет свидетельства о рождении, чековой книжки, водительского удостоверения, медицинской страховки и т.п.). Анализ личности Шанса экспертами в области психиатрии, психологии и лингвистики свидетельствует, что он самый уравновешенный субъект, его речь лишена этнической и региональной специфики. В результате герой получает кодовое имя – «Чистый Лист». Отсутствие биографии как таковой и соответственно компрометирующих фактов делает Шанса идеальным претендентом на президентский пост. Шанс – «человек без свойств», в которого люди вкладывают свои ожидания. Таким образом, просветительская концепция человека у современного автора становится предметом иронической игры.

Вфилософской повести автор ставит эксперимент над человеческой природой. Жизнь героя становится той ареной, на которой проходят испытание на прочность философские идеи. Поэтому один из характерных сюжетных мотивов вольтеровской повести – мотив путешествия, которое становится зримым испытанием идеи. Герой оказывается выброшенным в жизнь из локального пространства, представленного как некий земной рай: замок вестфальского барона Тундер-тен-Тронка, где Кандид может предаваться своим юношеским иллюзиям, и дом Старика, в котором Шанс чувствует себя спокойно и органично.

Вскитаниях Кандид проходит путь испытаний и на опыте проверяет внушенную ему Панглоссом идею предустановленной гармонии. Для Шанса в доме Старика наставником, своеобразным Панглоссом становится телевизор. И приключения Шанса фактически являются реализацией усвоенных героем телевизионных сюжетов и идей. Сопоставляя свою жизнь с тем, что видит в телевизоре, Шанс после смерти Старика спокойно ждет перемен, которые приносит смерть человека.

90