Филологическая наука в условиях диверсификации образования. Материалы Всероссийской научно-практической конференции (16-17 ноября 2013 года)

В годы народных бедствий и смут махровым цветом цвел криминал, люди порой теряли нравственные ориентиры. Но потом жизнь налаживалась, и язык вновь блистал и звенел, живой, могучий, он переваривал, ассимилировал слова-чужеземцы, приходил в помощь потерявшим веру в справедливость и гармонию людям. Своей глубиной, мудростью он вселял оптимизм, надежду на лучшее, иначе и быть не должно, ведь в языке запечатлены те моральные законы и ценности, которые формируют национальный характер, национальную нравственность!

УДК 811.161.1: 008

ИССЛЕДОВАНИЕ КОНЦЕПТА «ПРОСТРАНСТВО» В СОВРЕМЕННОЙ ЛИНГВИСТИКЕ

О.И. Лыткина,

ФГБОУ ВПО «Российский государственный социальный университет», г. Москва

Наше обращение к понятию «концепт» неслучайно и обусловлено интегральным характером не только современной лингвистики, но и гуманитарной науки в целом, которую называют «философской антропологией», «философией науки», «всеобщей антропологией» и т.д. Ю.С. Степанов совершенно справедливо, на наш взгляд, считает предметом изучения гуманитарной науки концепт, кроме того, саму гуманитарную науку в целом ученый определяет как концепт [13].

В связи с этим цель нашей работы мы определяем следующим образом: обзор основных направлений в исследовании концепта «пространства» в лингвистике и других дисциплинах гуманитарного характера.

Обращение к изучению концепта «пространство» объясняется тем, что концепт «пространство» входит в число базовых концептов, определяющих национально-культурную специфику картины мира любого языкового коллектива: «В стихийном и непрерывном процессе символической репрезентации места формируется более или менее стабильная сетка семантических констант. Они становятся доминирующими категориями описания места и начинают по существу программировать этот процесс в

71

качестве своего рода матрицы новых репрезентаций. Таким образом формируется локальный текст культуры, определяющий наше восприятие и видение места, отношение к нему» [1, с.11-12].

Исследование концепта «пространства» в гуманитарной науке трудно представить без обращения к текстам художественной литературы. Хотелось бы отметить, что литература как совокупность текстов и явление культуры сама обладает характеристиками пространства. Во-первых, самому языку присуща первичная, элементарная пространственность и способность выражать пространственные отношения, используя пространственную терминологию. Во-вторых, пространственность языка как имплицитной системы находит свое выражение через письмо, обладающее пространственной характеристикой: «Со времен Малларме мы научились распознавать (заново познавать) визуальные возможности графики и композиции печатного текста и материальное существование Книги как некий целостный объект, и эта смена перспективы обострила наше внимание к пространственному характеру письма, к вневременному и обратимому размещению знаков, слов, фраз, дискурса в целом, сосуществующих в симультанности так называемого текста» [4, с. 280]. В- третьих, способность слова иметь буквальное и фигуральное значения разрушает линейный характер языка, делая видимым и реальным его семантическое пространство. Такое пространство обозначается термином фигура – «это одновременно и та форма, в которую облекается пространство, и та, в которой воплощается язык, это подлинный символ пространственности литературного языка в его отношении к смыслу» [1].

Выделяют следующие направления в изучении пространства художественного произведения:

1)исследования универсального характера;

2)исследования, трактующие пространство как фрагмент картины

мира;

3)типологические исследования пространства в рамках языковой картины мира;

4)исследования пространственной семантики и средств ее формализации в языке как отражение одной из сторон национальной картины;

5)исследования пространства художественного текста как элемента его структуры;

72

6) рассмотрение пространства художественного текста в прикладном аспекте в рамках обучения интерпретации иноязычного художественного текста [15, с.9-10].

К этому списку следует добавить еще одно направление: сравнительно недавно особую актуальность получили исследования топосных и локусных сверхтекстов. Принципы их описания и выделения впервые были обоснованы Н.П. Анциферовым, Ю.М Лотманом, В.Н. Топоровым при исследовании Петербургского текста [2,8,15]. Теория Петербургского текста оказалась плодотворной: объектами научного исследования стали «Московский», «Крымский», «Итальянский», «Венецианский», «Лондонский», «Алтайский», «Кавказский», «Белорусский», «Уральский» тексты, целый ряд «провинциальных» текстов (например:«Пермский», «Архангельский», «Вятский», «Челябинский», «Петрозаводский») и др. Любопытен тот факт, что в самой литературе выделяют литературную провинцию и литературную столицу (причем это никак не связано с местом проживания авторов) [7].

В отличие от исследований топосных/локусных сверхтекстов, выполненных, как правило на материале художественных текстов, исследования пространственных концептов проводятся на материале текстов разной функционально-стилевой принадлежности и не только (например, используются результаты ассоциативных экспериментов). На данный момент описаны такие пространственные лингвоконцепты, как «Америка», «Барнаул», «Бийск», «Германия», «Одесса», «Оренбург», «Пермь», «Петербург», «Польша», «Россия», «Сибирь», «Старая Русса», «Урал», «Челябинск» и др. [9].

Исследование категории пространства на материале художественных текстов находится в центре внимания дисциплин, переосмысливших традиционный подход в изучении географического пространства: гуманитарной географии, геопоэтики, гуманистической географии, геофилософии, имагологии и др. (И в этом мы видим в первую очередь расширение пространства самой гуманитарной науки, и филологических дисциплин в частности.)

Геопоэтика понимается «особый метод письма, подобный путевому дневнику интеллектуала, или особый вид литературоведческих изысканий, сфокусированных на том, как Пространство раскрывается в слове…»; «своеобразная реакция на уничижительное расчленение мира и души, продолжающееся в литературе уже несколько десятилетий» [12].

73

Географическое пространство, пейзаж, город могут быть не просто источником литературного произведения, но и создавать их. «Поэтика пейзажа – еще не геопоэтика, но пейзаж, осознаваемый как геопоэтический образ, уже есть геопоэтическое орудие. Геопоэтика – это широкое междисциплинарное ментальное поле на границе культурной или образной географии и литературы, понимаемой локально, регионально, иначе говоря

– пространственно. Местность, схваченная как образ – поэтический, прозаический, эссеистический, – непосредственно и наиболее качественно (среди всех возможных способов), наиболее экономно географизируется. И тогда геопоэтика предстает как наиболее совершенный, идеальный образ самой географии. Земной шар «упаковывается» геопоэтическими образами, как путевой чемодан, и становится компактным, как маленький томик излюбленных стихотворений» [12]. При таком подходе слово становится инструментом, который чертит на чистом листе вокруг себя подобие карты, а текст произведения предстает как ландшафт, пейзаж. Топонимы здесь выступают в двух аспектах: с одной стороны, определяют текст как местность, край, область, размечают его географические границы, а с другой, являются ядром текста, основная функция которого наращивать, притягивать всевозможные смыслы и делать его объемным, ясным и удобным в чтении. Таким образом, вводится понятие топонимического поля текста. Текст предстает как «географически единое, ландшафтное название пространства-и-времени» [12].

Описание географических образов является конечной целью изучения гуманитарной географии, а также имагологии. Гуманитарная география изучает способы и системы представлений, интерпретации и репрезентации географического пространства в человеческой деятельности, включая мыслительную [6, с.282]. Выделяют несколько направлений в гуманитарной географии: мифогеографию, имажинальную (образную) географию, сакральную географию, когнитивную географию.

Мифогеография рассматривает множественные представления о месте как пространственные мифы. Центральное место в мифогеографии занимает модель палимпсеста. Палимпсест – «целостная совокупность пластов, каждый из которых есть одна из множественных реальностей каждого места (какое-либо пространственное представление)» [12, с.351]. Категория палимпсеста предполагает «сосуществование множественных реальностей каждого места; автономность каждой из этих реальностей как одного из пластов единого палимпсеста; возможность установления

74

правил построения каждого пласта; возможность установления закономерных связей между пластами; существование некоей иерархии пластов каждого места в каждый конкретный момент времени для каждого индивида или группы; вариативность (не-единственность) всякой такой иерархии» [12].

Имажинальная, или образная, география изучает особенности организации географических образов. К факторам, определяющим построение и функционирование базовой модели географического образа Д.Н. Замятин относит следующие: 1) субъект географического образа – кто (отдельный индивидуум, профессиональная или социальная группа), с какими целями и с какими ресурсами разрабатывает, явно или неявно, данный образ; 2) контекст, или среда развития географического образа – культурно-исторические, социальные, политические и экономические условия развития образа (фундаментальный социокультурный контекст); 3) геопространственные ресурсы развития географического образа – система информации, знаний и образов (научных, общеизвестных для данной эпохи и культуры) о географическом пространстве, служащем основой создания или разработки образа [5].

Сакральная география занимается исследованием формирования пространственных образов в религиях. Наконец, когнитивная география изучает проблемы формирования и функционирования географического знания, организацией систем пространственных представлений как в сознании отдельного человека, так и целого народа.

Основная цель имагологии (от лат. imago – изображение, описание, картина, образ) – выявить истинные и ложные представления о других странах, жизни других народов, а также характер и типологию стереотипов и предубеждений, существующих в общественном сознании, их происхождение и закономерности развития, их общественную роль [16]. Материалом для имагологических исследований служат литературные тексты, что обусловлено их особым эмоциональным воздействием на адресата и способностью закреплять те или иные формы общественного сознания и психологии.

Близки к гуманитарной географии гуманистическая география и геофилософия. Гуманистическая география занимается изучением понимания человека окружающего его пространства, его эмоций, чувств, мыслей и переживаний по поводу окружающего пространства. Ключевыми понятиями гуманистической географии являются топофилия

75

(терминобозначающий чувства приязни, возникающее по отношению к географическому объекту) и жизненный мир (культурно детерминированное пространство повседневной жизни человека).

Согласно учению геофилософии, земля, находясь на одном месте, все время включена в процесс детерриториализации, являясь одновременно и детерриториализующей, и детерриториализуемой. Она отождествляется с движением тех, кто массами покидает свою территорию, например, лангуст, чередой движущихся по морскому дну, или паломников и странствующих рыцарей. «Земля – это не стихия среди прочих стихий, она замыкает все стихии в единых объятиях, зато пользуется той или другой из них, чтобы детерриториализовать территорию. Движения детерриториализации неотделимы от территорий, открывающихся вовне, а процессы ретерриториализации неотделимы от земли, которая восстанавливает территории. Таковы две составляющих — территория и земля, а между ними две зоны неразличимости — детерриториализация (от территории к земле) и детерриториализация (от земли к территории). Невозможно сказать, что из двух первично» [3, с.111-112].

Таким образом, изучения категории пространства не теряет актуальности, появляются новые исследования междисциплинарного характера, это приводит к расширению границ в первую очередь самой гуманитарной науки и филологических дисциплин в частности, к объективному и более полному описанию пространства как концепта научной картины мира.

Библиографический список

1.Абашев, В.В. Пермь как текст/ В.В. Абашев. – Пермь, 2000. – 399с.

2.Анциферов, Н.П. Душа Петербурга / Н.П. Анциферов. – М.,

1991. – 101 с.

3.Делѐз, Ж. Что такое философия? / Ж. Делѐз, Ф. Гваттари; пер. с французского С.Н.Зенкин. – СПб.: Алетея, 1998. – 228с.

4.Женетт, Ж. Литература и пространство / Ж. Женетт // Женетт Ж. Фигуры: В 2 т. – Т.1. – М.: Изд-во им. Сабашниковых, 1998. – С. 278-283.

5.Замятин, Д.Н. Образная национальная стратегия /Д.Н. Замятин, Н.Ю. Замятина // Гуманитарная география: научный и культурнопросветительский альманах / сост., отв. ред. Д.Н. Замятин. – Вып. 3. – М.: Институт Наследия, 2006. – С. 281-286.

76

6.Замятина, Н.Ю. Гуманитарная география [Материалы к словарю гуманитарной географии] / Н.Ю. Замятина, И.И. Митин // Гуманитарная география: Научный и научно-просветительский альманах / Сост., отв. ред. Д.Н. Замятин. – Вып. 4. – М.: Институт Наследия, 2007. – С. 282-288.

7.Кошелев, В.П. О «литературной» провинции и «литературной» провинциальности Нового времени / В.П. Кошелев // Русская провинция: миф-текст-реальность / Сост. А.Ф. Белоусов и Т.В. Цивьян. – М.; СПб.,

2000. – С. 37-55.

8.Лотман, Ю.М. Символика Петербурга и проблемы семиотики города// Лотман Ю.М. История и типология русской культуры. - СПб, 2002. С. 208-220.

9.Лыткина, О.И. Пространственные лингвоконцепты как объект изучения гуманитарной науки / О.И. Лыткина // Человеческий капитал. –

№5(29) – 2011. – С. 146-148.

10.Митин, И.И. Гуманитарная география [Материалы к словарю

гуманитарной географии] / И.И. Митин // Гуманитарная география: Научный и научно-просветительский альманах / сост., отв. ред. Д.Н. Замятин. – Вып. 2. – М.: Институт Наследия, 2005. – С.347-348.

11.Митин, И.И. Палимпсест, место как палимпсест [Материалы к словарю гуманитарной географии] / И.И. Митин // Гуманитарная география: Научный и культурно-просветительский альманах / Сост., отв. ред. Д.Н. Замятин. – Вып. 2. – М.: Институт Наследия, 2005. – С. 351-353.

12.Октябрь – № 4. – 2002. [Электронный ресурс]. URL: режим доступа http://magazines.russ.ru/october/2002/4/publ.html

13.Степанов, Ю.С. Тонкая пленка цивилизации / Ю.С. Степанов. – М.: Языки славянских культур, 2007. – 248 с.

14.Топоров, В.Н. Петербургский текст русской литературы: Избранные труды / В.Н. Топоров. – СПб., 2003. – 617 с.

15.Фролова, О.Е. Организация пространства русского повествовательного художественного текста первой половины ХIХ века / О.Е. Фролова. – М., 2000. – 300 с.

16.Хореев, В.А. Польша и поляки глазами русских литераторов: Имагологические очерки / В.А. Хореев. – М.: Индрик, 2005. – 232 с.

77

большое значение придают ритуалу сна: «Люди этой страны не едят и не одеваются, спят большую часть времени и считают свои сны явью, а бодрствование – ложью» («Ле-цзы», гл.3) [2]. Вершиной творчества китайской художественной литературы является роман Цао Сюе-циня «Сон в красном тереме». По одной из версий источник названия – сон, который видит герой в комнате (5 глава). Это сновидение предсказывает судьбы многих героев.

Сны занимают значительное место в произведениях известного писателя дальневосточного зарубежья А.П. Хэйдока. В его творчестве нашли отражение такие темы, как гражданская война, разлука с родиной, тема искателей приключений (золотоискателей, контрабандистов) и, конечно, тема духовного откровения. Кроме того, как известно, проза писателя отличается особым вниманием к философии буддизма, к таинственному и мистическому в жизни каждого человека, а тема сновидческой реальности, на наш взгляд, отражает дуалистическую картину мира писателя.

Как один из устойчивых мотивов, сон в художественной системе А.П. Хэйдока часто выражает тревожность, неустойчивость мира, в котором живут герои его произведений. Следует отметить, что это было, в какой-то мере, отголоском событий, происходящих в России (революция Гражданская война, эмиграция). Сновидения в рассказах писателя выполняют не только психологическую, но и композиционную функции. В большинстве рассказов писатель использует такой художественный прием, как «сон во сне». Зачастую, герой находится в госпитале в бредовом состоянии и видит несуществующую реальность, в которой к нему приходит боевой товарищ и рассказывает историю своей жизни, но происходящую только во сне («Миами», «Маньчжурская принцесса», «Хэльга», «Песнь Валгунты» и др.).

Стоит отметить, что героям рассказов А.П. Хэйдока снится то, что не достижимо для них в реальном мире. «Жгучие» сновидения трех героев, будущих золотоискателей в рассказе «Таежная сказка» приоткрывают тайные желания каждого из них, которые «никуда выше этого не поднимались»: открыть свою парикмахерскую, жениться и уехать на «зеленый пальмовый остров» [6, с.114]. Рассказ-сказка «Русалка» с самого начала окутан мистикой и тайной: «Я заметил выходящую из тумана девушку: окутанная им, сперва показалась русая голова, затем плечи и грудь…Она точно плыла поверх седых клубов и неслышно пронеслась мимо моего окна» [6, с.253]. Но сразу же автор убеждает читателя, что это не было «сонной грезой». Во сне геройрассказчик побывал в таинственном лесу, влюбился в необычную девушку, а

79

после пробуждения его ждало разочарование и жестокая реальность в образе агента Чека, прибывшего с целью ареста. Обычно, в произведениях Хэйдока сны видит только герой-повествователь, который ищет материальные блага и духовное откровение в жизни. Примечательно, что в этой сказке видит сон и главная героиня – русалка, но сны действуют на нее губительно: «Не надо – ничего не поможет… Тянет спать…Я знаю – буду сны о лесе видеть, – боязливо шептала она» [6, с.257].

Врассказе «Хэльга» герой-повествователь во сне приобретает то, чего не смог реализовать в реальной жизни – дом, семью и жену. К рассмотрению этого текста можно подойти с философских позиций Востока. Здесь можно говорить о том, что буддийское понимание сна как метафоры жизни характерны для героев этого произведения. Герои живут в «выдуманном» мире, и следовательно, мотив сна здесь выполняет функцию сна-чуда, или сна-сказки, который может явью сделать все мечты и желания. Стоит отметить и тот факт, что в некоторых случаях, о сказочном начале говорит и название рассказов – «Русалка», «Таежная сказка», «Маньчжурская принцесса», «Песнь Валгунты».

Врассказах Хэйдока природа сна всегда двойственна, и в связи с этим можно говорить о соотносимой ей дихотомии «жизнь-смерть», где противопоставляется реальность и ирреальность. К героям так и не приходит осознание того, что это был сон. Они продолжают жить с ощущением того, что все продолжается и наяву, и ищут подтверждения в реальности. Соответственно, художественно реализуется буддийская традиция понимания сна, переходящего из жизни в сон и обратно.

Типичным для рассказов Хэйдока является «проживание» героями во сне целой жизни. Актуальной в этой связи нам кажется мысль о том, что сновидения – это повествования, тексты, позволяющие сновидцу осознать свой жизненный выбор [4, с.18]. В рассказе «Хэльга» герой попадает во сне в плен, после чего ему удается освободиться, жениться на дочери предводителя, создать семью, продолжить род и умереть на глазах правнуков. В рассказе «Миами» мы наблюдаем аналогичную ситуацию: во сне происходит революция, женитьба, смерть возлюбленной и смерть самого героя. Но в этом рассказе сновидение служит также дополнительной психологической (даже психической) характеристикой героя, о чем свидетельствует его заболевание – амок.

Нередко сны у писателя выполняют провидческую функцию и носят мистико-символический характер. Эти сновидения подготавливают события,

80