Феноменология в религиоведении какой она может быть Исследование религии только как сознания

(золото, серебро). Блеск чувствуется на ощупь – в «выпуклостях» золота и серебра14. Драгоценности – не убранство (то, что надето и сбрасывается), складывают постепенности глаз и шеи. Глаза и шея разделены в них и делят драгоценности в дальнейших тонкостях – подвески и ожерелье. В такой переливчатой слитности глаза и шея сообщают чувствительность драгоценностям – они вместе передают любовь. Подвески и ожерелье блестят не только светом, а блеском металла, мерцанием глаз. В выпуклостях чувствуется неровность блеска и округлость шеи. В такой совокупной чувственности нет только видения или ощупывания: в блеске чувствуется ощупь, а в ощупе блеск. Поэтому и проникает блеск во всю постепенность. В таком глубоком блеске прочувствована вся возлюбленная – драгоценности блестят не только как её кожа, а как мерное её излияние. Это её чувственность и как она себя ощущает и передаёт – чувствуется. Присоединение возлюбленного наполняет любовь другой любовью – не прерывает её личного происхождения. Глубина переживания стирает всё собственно физическое. Так же происходит вино; в нём чувствуется касание – ласка – тем глубже, что вино пахнет, в ворохе пшеницы с лилиями – шершавая мягкость ворса («пупок твой – круглая чаша с неистощимым ароматным вином, живот твой – ворох пшеницы, окаймлённый лилиями» – Ш.Ш. 7:3). Взаимность углубляет взаимообращённость ощущений, приобретающих в чувстве и его особую

141

интенциональность – их содержания и они сами не только соотносятся как миротелесные черты, но и объединяются в одном и том же сплошном потоке; их можно не только особо чувствовать, а чувствовать как любовь. Меняется не только краска, а интенсивность окрашивания с одновременным изменением окрашенных вещей – от шатров, завесы к коже, от блеска драгоценностей к глазам. Краска, блеск в таких изменениях самостоятельны – тем более что изменения происходят не только зрительно, а кожей, телесно, и не только от других, а от возлюбленной;

ив этом перехвате от одного человека к другому, причём многослойном, возлюбленная чувствует себя

ичерез возлюбленного, через других, ею любующихся, ощущение чувствуется всё сильнее как её, его всеобщее переживание. Как подробности эта чувственность бедна – едва образует образность; в совершенном образе больше виделась, меньше бы чувствовалась. Как выразительность любви, любого чувства она передаётся как текущая полнота нескончаемо полно – во всей непосредственности. Незавершённость чувственности продолжается в нас; мы поддерживаем живость чувственности – переживаем, не только смотрим на эту любовь. Может быть, этой бесконечной непосредственностью чувство увлекает и вовлекается в мир уже за пределом сознания, а не только мышления. Непосредственная чувственность чувства кажется границей сознания: за ней наступает мир.

142

Тем большим вдохновением могут быть эти чувства дальнейшим людям – не только сочувствующим, а способным эти чувства понять. Поэтому и Библия многозначительна не как мысль или поэзия, а их бесконечный источник – сохраняя в чувстве мир непосредственнее литературы. Может быть и «восточная поэзия» многозначительна не как литература, а мир. (Взаимодействие чувств и мира пока лишь намечено, но по меньшей мере мы уже различаем три смысла мира – как данности, испытания и самого по себе.)

Наконец, и богослужение, и любовь всей этой мирностью в человеке – испытываются. Таким образом богослужение происходит не лично, но тоже переживается – в отдельных людях как целом народе. Любовь прихотливее; богослужение непрерывно усиливается. В этих переменах любовь предвосхищает другие чувства. Богослужение более замкнуто. Любовь чувствительнее – её чувственность не только по-разному испытывается, но и по-разному передаётся: есть зрительно-осязательно-обонятельные переходы вещей, в передаче чувствующих друг друга. В одинаковой постепенности богослужения чувственность передаётся одинаково – не выражена до чувствительности, поэтому притуплена. В чувственности богослужения нет подробностей плоти; они способствовали бы чувствительности. В пронзительной чувствительности любви мир происходит полнее, чем в мирности богослужения... Эти особен-

143

ности древней любви и богослужения обобщаются нами в отличительных свойствах (не)религиозного чувства; как чувство вообще любовь и богослужение одинаковы. Даже не распознавая различия выражений как подробностей, мы понимаем их как выражения. Мы можем не знать, что такое ефод или кипер; нам достаточно знать, как они происходят.

Посредством мирности чувства сохраняются в поколениях – мирные вещи устойчиво выражают определённые эмоциональные состояния, приобретая характер кода. Как только выражения некоторые так не зависят от (познавательной) данности мира, что воплощаются в разных поколениях и даже различных культурах – одни и те же позы страдания, любви, радости происходят через изображения (в картинах, скульптурах, книгах) или жесты людей. Однако мирность внерелигиозных чувств происходит разрозненно – среди менее выразительных вещей. В религиозных чувствах мирность устойчива – как специфицирующее свойство.

Мерность. Религиозное чувство происходит непрерывно и в пределах одного уровня. Его волнения, всплески, упадок колеблются вокруг этого уровня. Таким образом, ввиду мирности очевидна и мерность: устойчивые выражения поддерживают чувство болееменее на одном уровне.

Внерелигиозные чувства прихотливее; они происходят сквозь переменчивые выражения – не прекратившиеся как подробности. Охваченные нашей

144

любовью, вещи расцвечивают её, но с успокоением чувства показываются как таковые или выражают другие чувства. Религиозное чувство не прекращается никогда, менее податливо изменениям. Уходят верующие, нет молитвы, закончились службы, но по меньшей мере есть храмы, сохранена какая-то утварь, книги. Даже разваливаясь, в музее их выразительность тускнеет, но не перестаёт – они невозможны как нейтральные вещи. Даже уничтожение этих вещей только сократит мирность, в качестве кода она сохраняется на разных носителях – храм разрушен, но остаётся в книге. Изъятие святилища из Библии сократит чувство, но не уничтожит его, и храм сохранится. В данных отрывках чувство происходит как богослужение, постепенно усиливаясь – через святилище, Аарона, жертвенную пищу. Сохраняясь только в Аароне и пище, богослужение всё-таки косвенно сохраняет святилище – так взаимны эти оттенки чувства. Проникнувшись Аароном, мы проникаемся и святилищем. Глядя на Аарона, на пищу, догадываемся, как происходит святилище. Сокращённая мирность поддерживается мерностью сохранившихся выражений. Потеря разнообразия не уменьшает выразительность по-прежнему сильного чувства.

Сопричастие. Сквозь мирность и мерность религиозное чувство происходит как общее всем людям – надличностное. Чувство происходит в каждом верующем, вещи как выражения переживаются людьми – не являются как предметы внешнего мира, это выра-

145

зительность самого чувства. Каждым чувство переживается личностно – и тем не менее не как личное чувство; происходит в верующем так, что проходит через него. Чувство проносится верующими.

Личностное только присоединяется к религиозному чувству, даже как главное выражение особо не чувствуется в вере, а только несёт, полнее передаёт веру. Присоединение к вере влияет на амплитуду чувства, но не превращает его в своё: сопричастие не является сопереживанием. Сквозь верующих люди присоединяются к вере, а не друг к другу. Любое чувство как общеэмоциональная структура всегда возможно как сопереживание; любовь чувствуется как своё другое; по этому примеру видно, что индивидуализация только обостряет чувство, не отделяя его от общих свойств чувств. Даже в изменчивости чувства сохраняется общность его потока как времени, мирность и остальная выразительность, более-менее предвосхищая другие чувства. Назавершённость чувства как потока открывает его не только к любым подробностям, а к любому потоку. Даже одинокое чувство стихийно поддерживается в открытости сопереживанию. Индивидуализацией чувства эта общность усиливается – обострение чувства происходит по общим свойствам... И всё-таки богослужение переживается по мере святилища, Аарона, жертвенной пищи, но в отличие от любви так и не становится личным делом – не только вследствие несовременной неиндивидуализированной лично-

146

сти, а как сопричастие. Это ограничение открытости сопричастием сдерживает религиозное чувство в предвосхищении других чувств; сопереживание в нём как чисто религиозном возможно только к религиозным чувствам. Зато религиозное чувство устойчивее: в одиночестве верующего поддерживается общностью веры народа, а не отдельного человека.

Ни сопричастие, ни сопереживание невозможны как беседа. В чувстве нет структуры, осуществляющей соотнесённость – никакое обособление субъекта в нём не возникает. Чувство не расслаивается на общесубъективное и личное, а только как бы приподнимается в захватывающих всплесках или сквозь мирность, мерность и сопричастие над личным – расширяя личность к другому или преобразуя в себя. В таких кратких состояниях чувств или в течении религиозного чувства преобладает общность переживания. В религиозном чувстве это преобладание сохраняется всё время, а в других чувствах по временам.

В общности переживания как сопричастия сквозь личностное непосредственно прочувствовано само религиозное чувство. В людях как оттенках богослужения уже происходит это переживание. Аарон передаёт его, а не себя, он – его длительность вместе со святилищем и жертвенной пищей. Причастные религиозному чувству, верующие проникнуты его продолжительной длительностью – в них сказываются поколения его выражений.

147

Как главное выражение люди могут замещать собою всю мирность. В талмудическое время:

«Р. Иоханан говорит от имени р. Йозе: “Откуда нам известно, что святой, да будет благословен он, говорит молитвы? Ведь говорится: “Даже их я приведу на мою святую гору и обрадую их в моём доме молитвы [Ис. 56:7 – или “в доме моей молитвы”, be-veith thephilathi]”. Не сказано “их молитвы”, а “моей молитвы”; следовательно святой, да будет благословен он, говорит молитвы”. О чём же он молится? Р. Зутра бен Тови сказал от имени Рава: “Да будет воля моя, чтобы милость моя подавляла гнев мой, и чтобы милость моя преобладала над моими [другими] качествами, так что я бы общался с моими детьми по милости и, в их пользу, не судил по строгости”. Учили: р. Измаил бен Элиша говорит: “Однажды вошёл я в сокровенную часть [святилища] пожертвовать ладан и увидел корону Бога [Akathriel Jah], Господа духов, сидящего на высоком и величественном троне. Он сказал мне: “Измаил, сын мой, благослови меня!” Я ответил: “Пусть будет воля твоя, чтобы милость твоя подавляла гнев твой и преобладала над твоими другими качествами. Так что ты общался бы с детьми твоими по милости и, в их пользу, не судил по строгости!” И он кивнул мне...”» (Берак. 7a).

Эти передающие слово Бога происходят только как его выразители. Они присоединяются не друг к другу, а к этим словам – они проникнуты ими так, что личные особенности не происходят как таковые, а только по мере слов. Даже только эта последова-

148

тельная разность людей усиливала бы проникновенность, пусть бы даже повторяемых слов. И здесь переживаются не люди, а само религиозное чувство, переданное словесно через людей. И без святилища качество переживания бы не изменилось, люди могут замещать его: святилище, люди, всё слово Бога продолжаются в одной и той же постепенности. Как мирность равви Измаил возможен вместо святилища, вместо всех подробностей этого отрывка.

В общности переживания как сопереживания чувство происходит индивидуализированно, и его общность как таковая не чувствуется. «Но любили мы больше, чем любят в любви – я и нежная Аннабель Ли» – в этом «больше» переживается не только взаимность любви, однако сама любовь переживается не как таковая, а во взаимности. Разумеется, в данном случае мы не сосредоточены на сопереживании как комплексном акте – на взаимности, а имеем в виду переживание вообще в возможности сопереживать – в отличие от сопричастия. Всё-таки отметим: и в случае взаимности сопереживание не обладает свойствами религиозного чувства – возлюбленная настолько лично происходит в любви, что не может быть мирностью. Подробности мира вплетаются в возлюбленную – мы наблюдали это по отрывкам Песни, но никакая подробность не замещает возлюбленную, она неисчерпаемо длится в каждой из них как любовь. Так же происходит возлюбленный. Поэтому во взаимности по меньшей мере меняется

149

состояние любви – от неразделённой к взаимной (к любви добавляется любовь). Присоединение к религиозному чувству не меняет его качество даже настолько; происходит или нет Аарон – в богослужении меняется длительность, но состояние богослужения более-менее одно и то же: богослужение всё равно усиливается. Аарон не сопереживает богослужению, а причастен ему как выражение – его мирность. Однако древняя любовь могла быть для верующего и религиозным чувством, и не только если происходила вместе с религиозными чувствами, если любовь Песни соединялась с богослужением Торы – а когда сама поддерживала в сознании эффекты самостоятельности, сверхъестественности, когда её мирность, мерность и сопричастие к ней приобретали устойчивость свойств.

По этим основным свойствам понятна некоторая независимость от людей религиозного чувства, происходящего вопреки смерти. Вера продолжается в отдельном человеке, или в поколении, или эпохе. Так или иначе люди входят и выходят из более-менее неизменной веры. Сохраняется вера, а не люди, ушедшие в веру. Вне религиозных свойств такая независимость чувств возможна в кратких всплесках, когда чувства сильнее нас. Чувства происходят в сопереживании, вплоть до взаимности, посредством этой индивидуализации чувств сохраняются личности; поэтому обособление внерелигиозных чувств невозможно.

150