Феноменология в религиоведении какой она может быть Исследование религии только как сознания

показывающей, то всё-таки указывающей в себе на какое-то обособленное содержание, по меньшей мере направляющей на внешний себе объект. Однако нам неизвестен хотя бы повседневный опыт, подтверждающий чувство как свидетельство о его собственной предметности или внешнем ему объекте. Звуковые опыты В. Вундта, понятые в психологии соответственно идее «эмоционального гештальта» – в подтверждение образа как специфицирующего чувство, – понятны и как только подтверждение сплетённости различных структур сознания – не показывающие специфику чувства как эмоционально-когнитивного. Возможно, предметность чувства – это проникающие в него познавательные подробности, преобразованные в его собственное сплошное течение или только подчинённые чувству, не образуя его поток. В качестве преобразованных они невозможны ни как понимание мира (конечно, и в чистом сознании), ни как внутренняя цель, на которую наводится чувство. Только подчинённые чувству, они, конечно, сохраняют свойства мышления, не добавляя чувству никаких познавательных или мыслительных свойств. Познавательные, мыслительные подробности возникают вне чувства; чувство их только вызывает, меняет, сохраняет – более-менее искажённо относительно познания или мышления, а не осуществляет их. Сквозящее в них чувство длится, выразительно интенсивно – чувство проникновенно в них. Объект – то, с чем связано, а не то, на что извне нацелено чувство;

31

только ввиду сплетённости актов сознания объект как цель познания и возможная причина чувства кажется и его целью. В возражении на причинно-след- ственную связь познавательного и чувства как только внешнюю26 нет понимания этой связи как необходимой последовательности, не зависящей от качеств, или особенностей соединяемых явлений; обозначение этой связи как внешней или внутренней неуместно. Разумеется, и в случае такой связи не всё познавательное происходит вне чувства; некоторые познавательные акты проникаются чувством и таким образом зависят от него (причинно-следственная связь познавательного и чувства бывает многосторонней, но её качество неизменно – если не подразумевается логический вывод). Преобразованные в течение самого чувства, познавательные акты происходят независимо от этой причинно-следственной связи – но в таком случае познавательно они невозможны, и даже упоминание такой связи было бы неуместно.... Соответственно, мы отклоняем понимание связи чувств и вызвавшего их представления как интенционально-предметной, а не причинноследственной или чисто эмоциональной – сколь своеобразно и глубоко ни прониклись бы одобрение, удовольствие и желание представлением («согласие» в перечисляемом в отличие от «одобрения» подразумевается явно познавательно, усугубляя одинаковое понимание чувств и мышления, поэтому не упомянуто нами как неуместное). Признав различие этих

32

связей, или структур, мы допускаем их одновременно или последовательно, в данном примере – последовательность причинно-следственной и эмоциональной (если представление вызвало чувство, а затем было преобразовано в его течение). Так же и «кентавры», не меньше, чем природный «ландшафт», происходят как причина, если вызывают удовольствие; нисколько не объединяются с ним интенцио- нально-предметно (если, конечно, не смешивать понимание и саму эту причинно-следственную связь). Возможно, направленность чувства – это только длительность: последовательность перипетий, а не правка на цель. Чувство – не состояние как данность, а направление в смысле времени27. Чувство-состояние не связано с объектом, но происходит как длительность – не менее интенционально, чем любое другое чувство. Нет структуры, поддерживающей в какомлибо чувстве целенаправленность, – ни в общем, интенционально-предметном смысле, ни в подробностях: где последовательность именно познавательных слоёв – чувственность, образ и представление; только различие интенсивностей попавших в чувство извне содержаний... Обычное понимание чувства как познания – не только следствие концептуальной зашоренности (в мире господствующего разума всё кажется познанием), переплетения актов в живом сознании, но и следствие неустранимой чувственности чувств, сохраняющейся и во внеобразном переживании. В непосредственности чувства

33

сохраняется непосредственность ощущения – чувственность происходит в своём качестве как таковая, независимо от образов, выступает из них. Чувственность чувства – ещё один показатель его отличия от мышления; если бы структура чувства происходила сходно мышлению, непосредственность ощущения исчезла бы в содержаниях, которыми проникнуто чувство, – в чувстве тоже происходила бы вещь в цвете, а не цвет... Что эта чувственность не создаёт никаких образов – не является познавательной или хотя бы связанной с мыслью, происходит только как выразительность чувств, обычно не замечается, чувства сквозь происходящую в них чувственность видятся как элементарное понимание мира. Чувственность как свидетельство мира кажется и свидетельством его понимания, даже когда ничего не сообщает о мире, а как выразительность только передаёт его переживание – происходит как саморазличение чувства, не обязательно распознаваемое таким образом, а только за счёт внутренних свойств (особенностей испытания чувства). Познавательная чувственность красного позволяет на нём сосредоточиться и по-разному рассматривать этот цвет – замечая его сгущение, разрядку, границы и т. д. Ощущение красного в чувстве любви не позволит сосредоточиться на самом цвете: попытка такого внимания немедленно прекратит чувство; ощущение будет меняться в зависимости от чувства, а не цвета – это уже другая чувственность, передающая особен-

34

ности чувства, а не данность цвета. В качестве цвета она сохраняется только в понимании, а не испытании чувства. Как один из оттенков, метрика чувства цвет отделяется от другой чувственности – даже если его своеобразие познавательно не замечено. Возможность если не внепознавательной, то по меньшей мере внеобразной чувственности угадывается в замечании Гуссерля о переживании мира вживую –(«любое восприятие характеризуется посредством интенции схватывать свой предмет как присутствующий в живой самости»28) – замечании, происходящем всё-таки на фоне познания... И в понимании ощущений как основания чувства просматривается возможность внепознавательных ощущений, не достигая ясности – «радужное мерцание» видится в связи с хваткой этого мерцания как свойства объекта, как только длительность ощущения, проникнутого чувством, не очевидно29. Отличие ощущений от акта показывает возможность проникновения в них разных интенций (познавательных или внепознавательных) без какого-либо изменения в них. Тем не менее ощущения, на наш взгляд, не нейтральны, возможность познавательного в них более развита (иначе чувственность чувств вообще бы утрачивала связь с миром, а в самостоятельном испытании не происходила бы познавательно). Понятно, что различие чувственных и духовных чувств необходимо не зависит от проникновения – непосредственного или косвенного (сквозь ощущения или образы,

35

составленные из них), а только от особенностей интенции чувств и вызвавшей их причины. Вариативность проникновения обостряет чувства – скрытыми или выступившими из образов ощущениями. Как будет видно, взаимодействие чувств и познавательных актов сложнее – происходит с изменением структуры этих актов, а не только в изменениях интенции чувств. Неизбежность проникновения показывает неустранимость физической основы (быть может, самого мира) из психического – как бы сознание ни отвлекалось от места своего происхождения... Проводимое нами более строго различие ощущений и чувств вообще, отрицательных или положительных ощущений и чувств преодолевает метафорическую расплывчатость понимания физических переживаний; хотя бы теоретически понятно как взаимодействуют ощущения с чувствами и мышлением, когда испытываются именно ощущения, а когда – чувства...

Эта очистка «переживания» от познавательных смыслов подтверждает его сомнительность как обобщения всего сознания – показывает, как расширительно использованы в нём характеристики мышления, как они в этом понимании переживания преобладают. Конечно, повторим, это не чисто познавательное понимание; тем более что общность с чувством видна в понимании переживания как испытания происходящего – картинно незамкнутого, длительного. Однако это в основном особен-

36

ность чувства – нераспространима в такой же мере на познавательное, в любых единствах даже простейших актов и ощущений показывающее, пусть едва различимую, самоотстранённость – акта или его предрасположенности – от содержания, преобладающую пространственность, а не временность. Таким образом, «переживание» (изредка – «представление») – это, в строгом смысле, не обобщение, а смешение разнородных структур сознания, скрадываемых главным образом под видом познавательного. Только подготовительное различие чувства и мышления так и не развито к пониманию взаимонесводимости этих структур... Замечание Гуссерля о комплексном акте – в котором акты происходят не разрозненно, а в многослойном единстве30 – не противоречит нашему строгому и только теоретическому различию структур сознания; мы предусматриваем переплетение этих структур в живом сознании. Также это замечание по меньшей мере недостаточно поддерживает расширенно эпистемологическое понимание сознания: если чувство, как мы видим, не предметно, то как бы оно ни было связано с познавательным актом, предмет в этом переплетённом (комплексном) познавательном акте будет дан однократно – посредством познания; чувство не создаёт никаких дополнительных данностей не потому, что образует единство с познанием,

апотому, что по своему качеству никаких данностей

ине создаёт.

37

Обнаружение на примере чувств внепознавательных структур сознания вынуждает не только содержательный, но и методологический пересмотр феноменологии: показывает ограничения эпохэ и редукции. На примере чувств видно: как таковые внепознавательные структуры сознания не осуществляют никакого понимания и не свидетельствуют о мире. Чувственность чувств как преобразованная в их выразительность – способы передачи чувств – пусть связана с миром, но не образует его понимание; по её изменениям о мире судить нельзя. Каков мир – воображаемый или действительный, как он существует, пусть в сознании, каковы его подробности, изменения – об этом преобразованная чувственность не сообщает. Поэтому никакого сведения мира к сознанию (в случае феноменологии чувств) не требуется – только отслеживание собственных качеств этих структур, их соотношения и переплетения между собой и познавательным. Сосредоточившись на внепознавательном, мы сразу вступаем в феноменологию – отличая внепознавательное от всех познавательных включений. Однако в этой области сознание не будет в строго феноменологическом смысле чистым: феноменологически внепознавательное ,по существу, тот же фактический душевный мир психологии, только более очевидный по своему качеству, сохраняющий в своём взаимодействии с другими структурами сознания косвенное свидетельство о мире. Эта нечистота чистого сознания ввиду

38

нашего пересмотра не изъян, а показатель обоснованности феноменологии внепознавательного: смыкания феноменологии с фактическими науками; теперь она может быть проверена общенаучно – через сравнения с научными данными о внепознавательном, а не по своему особому критерию (непосредственного усмотрения эйдетических сущностей, интуиции).

Таким образом, эпохэ и редукция ограничены только познавательной областью. Однако и в этой области они возможны не полностью; эпохэ и редукция нераспространимы на весь мир – иначе не видно различия чистого и фактического сознания и мира. Они нераспространимы на феноменолога как исполнителя этих процедур.

Ход исследований Гуссерля невольно обнаруживает эти ограничения феноменологии – неявные метки мира самого по себе, – показывающие не только возможность, но и необходимость пересмотра феноменологии к познавательной строгости; пока феноменология остаётся вне фактических наук, утверждая феномен независимо от факта, эти метки только изъяны первоначального замысла, а ввиду пересмотра – показатели её возможностей как фактической науки. Пример: замечание Гуссерля о неинтенциональности реальных содержаний (т.е. ощущений) выстраивающих акт (вижу не ощущение цвета, а вещь в цвете)31. В этом замечании можно подозревать качественное обособление сознания от предмета по ходу интенционального акта, а не только их различие:

39

содержания акта неинтенциональны, а предметы – интенциональны; они создаются актом, но на основе, как будто выламывающейся из сознания – настолько отличной от остальных его особенностей. Преувеличение неинтенциональности ощущений усиливает подозрение. К тому же не видно, какие свойства чистого сознания позволили бы увидеть это различие (тем более что эти два контрастных вида содержаний происходят в едином интенциональном акте). Как таковая непредметность реальных содержаний является только средством акта, в качестве неинтенциональной из акта она не очевидна. Ощущения, как мы убедились, предрасположены к интенциональнопредметной структуре, тем труднее обнаружить их неинтенциональность. Повороты внимания, которые сопровождают акты, позволяют увидеть наличие или отсутствие чего-либо, но не в таком основополагающем контрасте (если сознание интенционально, то как бы ни обращали внимание на его содержания, они являлись бы интенционально). Это различие очевидно только наблюдающему со стороны – из области мира самого по себе, – сравнивающему чистое сознание как объект с этим миром. «Неинтенциональность» не позволила бы показать как свойство чистого сознания различие воображаемого и осознаваемого независимо от сознания (воображаемые и реальные предметы равно интенциональны) – тем очевиднее кажется в этом свойстве намёк на мир сам по себе. Некоторая независимость

40