Феноменология в религиоведении какой она может быть Исследование религии только как сознания

нениям акт древнего мышления (каким были добыты эти сведения впервые), очевидно, не был христологически изменён. «Атлетическая метафора» обозначает не стойкость ради славы, а страдание к бессмертию, слова из Менандра говорят не о порче добрых, а благостных нравов («этэ хрэста») – прекращении благодати Христа. Зрелище позорит, а не веселит или злорадно: «Бог выставил напоказ нас, последних апостолов, словно приговорённых к смерти, ибо мы сделались зрелищем («оти театрон эгенэтэмен») для мира, ангелов и людей» (1 Кор. 4:9). Однако мы можем узнать, о чём это всё было вне Христа: лёгкость распознания этих отрывков как заимствований происходит вследствие сохранения актов. Тем легче сравнить эти отрывки с окружающим, пусть и чуждым Павлу, сознанием. Обычно же речь показывает изменения актов мышления – так проникнутого Христом, – поэтому восстановить прежнее понимание, которое тоже, тем более, не было собственно пониманием, – труднее; пусть речь об одних и тех же заповедях евреев и христиан, каков закон с точки зрения евреев из речи Павла не очевидно. Тем не менее это понимание всё-таки больше поддаётся исследованию, чем в случае полного изменения древней мысли; по общему содержанию актов можно выяснить, каким был такой-то акт, а затем вернуться к содержанию, вновь его уточняя и опять-таки сравнивая с окружающим сознанием. Выяснив, что содержание обрезания для Павла само по себе не измени-

71

лось – изменён только акт (обрезание происходит только христологически), можно восстановить обрезание для евреев даже только ввиду сознания Павла. Обрезание во Христе отсекает греховный мир, так же происходит и для евреев (если виделось бы независимо от Христа). И для евреев обрезание – не только порез, а верность Богу. Это восстановление соответствует и еврейским источникам; в сравнении их с сознанием Павла отчётливее видны христологические границы изменения обрезания: исполняемое не во Христе обрезание видится «наружно», «по плоти» не как физическое, а явление греховного мира, то есть как неисполненное. Исполняемое во Христе обрезание духовно как исполненное, а не бестелесное. Таким же образом восстановима полнота закона: в сознании Павла сравнимая с полнотой закона Христа, показывающегося как совершенство верных, а вовсе не в строгости неукоснительного выполнения. Поэтому закон для евреев может быть выяснен даже из сознания Павла не как законничество, а как соблюдение верности Богу (не как требование Павла к евреям выполнить весь закон)... Некоторые подробности сознания Павла так преобразованы, что в качестве христологических выражений ничего не сообщают. Павел вряд ли восстановим до обращения – попавшие в речь отрывки прежнего происходят как оттенки его христианства. Кроме преследования христиан (в котором тоже нельзя быть уверенным) был ли в чём-то ещё грешен Павел, насколько рев-

72

ностным был он в этих преследованиях, что ещё было примечательного, что, быть может, подвигло к Христу – ничего не видно. Только Христос по дороге в Дамаск. Возможно, грех и тяжесть преследований – это только христологическое переживание нехристианской жизни... Примеры ценностных изменений актов мышления – при некотором сохранении содержания – показывают толкования разных конфессий одинаковых отрывков или догматов: православное и протестантское толкования «буквы и духа», католическое и православное толкования «пресуществления»... Разновременные примеры взаимодействий мысли и чувства нагляднее показывают историю сознания, позволяя выяснить его структурно-содер- жательные особенности, отличия древнего знания и ценности от современных и в итоге особенности размежевания религиоведения и богословия. Не преобладает ли чувственность в знаниях древних вследствие более глубокого воздействия чувств на мысль, способствуя непосредственной выразительности, или по меньшей мере изобразительности содержания мысли. Не вследствие ли большей развитости чувств и этого своеобразия мысли устойчивость и глубина высших ценностей древних – большая настроенность на переживание, а не понимание. Не следствие ли этой пластики и проникновенности трудности строгого знания о религии – длительность (не менее 150 лет) и запаздывание размежевания религиоведения и богословия... Чем строже мысль,

73

тем больше сопротивление соответствующего знания ценностному преобразованию – разделение акта и содержания препятствует ценностному охвату всего знания. В современном богословии преобладает ценностно подчинённое, а не ценностно преобразованное знание. Тем не менее в качестве ценностного

исовременное богословие по существу неотличимо от литературы и других искусств; создаёт значимости

ипревращает высказывания в выражения значимости (мир погибшего сероглазого короля, сжавшийся в точку, – серые глазки дочери – при всей естественности как он был бы вне дочери; не напоминает ли таким образом способ построения мира во Христе)21. Убеждение, что богословие познавательно и даже научно, происходит ввиду «расширенной эпистемологии», из-за которой не видно ни демаркации, ни качества знания, ни тем более науки как строгого знания. Теперь выясняется: любое ценностное знание невозможно как понимание, поэтому качественно отлично от любого (даже ненаучного) знания как такового. Познавательные и даже научные области богословия – возможно учитываемые в глубине указанного убеждения – свидетельствуют о преобразовании богословия в религиоведение, а не возможности богословия как науки. Теперь выясняется: мысль тоже различным образом взаимодействует с чувством, выполняет познавательно различные подчинения ценностей. Ценность может быть сохранена как ценность – в качестве фона, способствую-

74

щего познанию. Однако она может быть исходно встроенной в методологию познания – «технические правила умения» (инструкции полевых исследований, бесед с верующими), может быть привнесена и преобразована в методологию – «эмпатия» не как путь к вере, а включённое наблюдение за верующим, вникание в текст как бы от веры не для признания, а понимания текста, и даже в случае отрицательной ценности – антисемитизм не как неприязнь-нена- висть, а понимание различий в контрасте; направляет к исследованию суеверий не как только превратностей, а хранилищ утраченного (простейший случай познавательного, подразумевающий только какое-то понимание антисемитизма, внимания не требует)22. Пока знание ценностно не преобразовано, его можно вернуть; мы, однако, имеем в виду антисемитизм ещё менее очевидным образом – не как только то, откуда вытаскивается знание, а как средство познания, позволяющее его восстановление, а не только показывающее отдельные подробности – если не в иудаизме, то в христианстве. На фоне показываемого очевиднее то, что является его противоположностью в другой религии или по меньшей мере легче поиск утраченного – в иудаизме ввиду христианства или обратно. В таких контрастах может быть обнаружена религиозная общность и неожиданные различия. Суеверия «женовидности», «еврейской вони» представимы как свидетельства эмоциональности, непо- средственно-внеобразной, тактильно-обонятельной

75

чувственности еврейского сознания и показывают рационализм, аскетичность христианского, его проникнутость переживанием смерти; по меньшей мере позволяют это предполагать. Интенсивность, оттенки этих суеверий показывают соотношение восстановленного с другими подробностями сознаний в целом. Суеверия «мелочности, корысти» – не только свидетельствуют о положении евреев в христианском мире, вытесненных из традиционного сельского хозяйства в торговлю, а показывают глубину регламентаций, законничество этого мира. «Кровожадность» главным образом показывает кровавые расправы этого мира, кроме очевидной связи с обрезанием и человеческими жертвами предиудейской древности в целом. Все эти возможности использования ценности – проявление свойства мышления; обособление акта от содержания позволяет познанию управлять ценностью – понимать, преобразовывать в методологию, сокращатьусиливать влияние, отстраняя ценность как предмет мысли или поддерживая ценностную интенцию, направляя мысль на переживаемый объект.

Как видно, направленный рост знания – и в отсутствие дисциплины, только ходом исследования – более устойчив, чем рост ценностей; мысль содержательна, поэтому сохраняет, накапливает любые содержания как мысли – аналитико-синтетична. Чувство целостно-бессодержательно, поэтому необходимо не сохраняет содержания, пусть происхо-

76

дящие как чувство, – стихийно, усиливается-ослабе- вает или неизменно, проникая в них (любовь неразложима на ненависть, уважение, дружбу, пусть даже вызвана этими чувствами или усилена ими). Поэтому богословие добивается преобладания за счёт знания, научной дисциплины, а не только религии.

Итак, в богословии как дисциплине различимо собственно богословие – внепознавательная ценностная область, обосновывающая, развивающая идею Бога (познавательными или эмотивно-волю- тивными средствами), – и прорелигиоведение, известное под именами научного, религиоведческого богословия – область меньших-больших исследований, только общепознавательных или совпадающих с религиоведением как наукой. В собственно богословии различимы ценностно преобразованное и виды ценностно подчинённого знания. Выяснение подробностей взаимодействия всех этих областей до уровня отдельных работ показывает изменение преобладающей направленности дисциплины в целом; поскольку результаты исследований вовлечены в собственно богословие, они больше не являются знанием – не только испытывают влияние, а изменяются соответственно значимости, подкрепляют её, становятся её выражением. Очевидно, в богословии как дисциплине преобладает внепознавательная область (собственно богословие). Исторически такое преобладание может ослабевать – в середине XIX и в XX в. в связи с образованием религио-

77

ведения, когда из-за богословских пролиберальных поисков подлинной христианской традиции (первопроповеди, ipsissima verba, «ядра») возникают и отделяются от богословия школы и методологии (Графа– Вельгаузена, Гункеля, «критика текста», «генеалогии», «форм-анализ»). Теперь же, например в России, богословие подавляет религиоведение, однако не окончательно: ценность не производит знание, а только подчиняет, преобразует его... Такие же области различимы и в религиоведении как дисциплине – с преобладанием научного или общепознавательного знания, с познавательно преобразованными и видами познавательно подчинённых ценностей (собственно религиоведение) и – пробогословие23.

Любые методологии как только нормы проигрывают в понимании самому незамысловатому исследованию; даже ложное понимание что-то знает об истине, утверждение истины только провозглашает её. Пусть идеи учёного признаны научным сообществом; это признание может быть в силу культурного влияния, а не познавательных достижений идей – не обязательно относится к пониманию, тем более к науке. Пусть учёный самым строгим образом следует критериям науки, пусть, например, проверяет религиозные высказывания о Боге – в такой деятельности нет исследования, если (не)соответствие высказывания такой-то религиозной традиции служит утверждению Бога в его готового понимания (как «всеопределяющей действительности»), а не пони-

78

манию Бога или традиции. Любое дисциплинирование только поддержит преемственность – если нет понимания.

Теперь с прояснением предположения богословия как не науки очевидна возможность вопроса: как феноменологически замаскировать богословие под науку? Некоторая ясность достигнута при помощи феноменологии – богословие видно в перспективе сознания, тем уместнее выглядит этот вопрос даже по способу постановки.

Значимость знания в современности («чтобы стать господами и владетелями природы») и внепознавательное качество ценности обращают богословие к псевдонауке; богословие показывается таким образом, вытесняя религиоведение, извлекая дополнительные выгоды за счёт науки – приспосабливаясь к этой потребительской значимости, не будучи в состоянии осуществиться как познание. Пока ценностная деятельность, не связанная с господством и обладанием, будет менее значима, чем потребительская ценность науки (в преобладающем мире, где деньги – единственное, что позволяет не думать о них, наука как основание производства более выгодна), будет массовое воспроизводство псевдонауки. В таком мире богословие всегда будет маскироваться под науку – утрачивая собственную значимость рациональной поддержки древних ценностей. В качестве суррогата познания и науки богословие показывает разнообразие тонких маскировок – таковы любые

79

подробности, в которых оно утверждается как наука, руководствуясь внепознавательной целью. Принцип

иклассификации маскировок уже обозначены нами24. Теперь их обзор мы начинали бы с дисциплинарной организации богословия по образцу науки, показывающей первооснову маскировок – ценностнопознавательное смешение – самым неочевидным, объективным образом: независимо от воли учёных, вследствие потребительской значимости науки в современности. Эта основа проясняется ввиду позна- вательно-ценностного различия, показывающего возможность таких классификаций25; раньше мы указывали её не так отчётливо, прежний наш принцип зависимости от критериев науки, только подразумевающий это различие и отклонения от него, менее основателен. Теперь мы различаем маскировки, представляющие ценность под видом знания – нейтрализуя ценностные предубеждения возможных противников, навязывая им, быть может, чуждую ценность как мир, «с которым нельзя не считаться». И представляющие знание под видом ценности (смешивая правду и правильное) – объявляя ложное знание высокоценным и, таким образом, оправдывая его сохранение как истинного, объявляя знание, даже истинное, не ложным, а лживым, не совместимым с познанием, добиваясь его исключения из науки

иукрепления нужной тенденции в ней – всё это не за счёт доводов, а через непосредственное навязывание или отторжение знания. Происходят маски-

80