Универсальные принципы анализа вербального искусства. Учебное пособие

ны. Набор подставных (ложных) тайн становится основной опорой этого механизма: вопрос о сумасшествии героя (Болен Ставрогин или здоров?), отношения героя с Хромоножкой (Правда ли, что Хромоножка – жена Ставрогина?), его отношения с Лизой и отношения с Дашей. Ответ на каждый из этих вопросов равномерно балансирует между двумя противоположными вариантами, актуализируемыми в равной степени. Длительная (с точки зрения линейного развертывания текста) равномерная актуализация противоположных смыслов – явление, в полной мере соответствующее внутренней форме эстетики Достоевского. Конечное сюжетное выяснение истины (Ставрогин не сумасшедший, Хромоножка – его жена и т.д.) – несущественный компромисс, незначительная уступка читателю. Любопытно, что тормозится разгадка не только тайны сущностной, так и оставшейся тайной на видимом, сюжетном уровне, тормозится разгадка ложных тайн. Именно поэтому ложная тайна далеко не сразу обнаруживает свой провокационной характер, поддерживая иллюзию своей сущностной значимости. И странности героя, заставляющие сомневаться в здравости его рассудка, и его отношения с Хромоножкой, Лизой и Дашей не допускают читателя, привыкшего считать критерием истины сюжет, до, по меньшей мере, апокрифичных смыслов. Забегая вперед, скажем, что сюжет – вторичная величина в эстетической системе, созданной Достоевским.

Колоссальный дефицит информации о главном герое «Бесов» напряженно ощущается на протяжении всего романного действия. Каждая новая доза информации только растравляет любопытство читателя, но не удовлетворяет его. Сюжетный ход пробуксовывает: виток сюжета, обещающий привести к раскрытию тайны, прокручивается вхолостую и соскальзывает на исходную позицию: на сохраненную тайну Ставрогина и наш неудовлетворенный интерес.

Идея самозванства интенсифицируется в образе Ставрогина не только голосом Петра Верховенского, но и голо-

81

сом другого героя – Хромоножки. Именно в разговоре Ставрогина с Хромоножкой мотив самозванства возникает впер-

вые. «Слушайте вы: читали вы про Гришку Отрепьева, что на семи соборах был проклят?» (т. 10, с. 217) – этой фразой Марьи Тимофеевны Лебядкиной фиксируются ее первые, еще смутные подозрения, которые быстро перерастают в уверенность: «Говори, самозванец, много ли взял? …Прочь,

самозванец… Гришка От-репь-ев а-на-фе-ма!» (т. 10,

с. 219). Интенсификация идеи самозванства достигает в конечном счете такой степени, когда сюжетная реальность оказывается не только второстепенной, но и практически незначащей (семиотическая значимость элементов сюжета резко падает или полностью утрачивается): ведь Ставрогин само-

званством не соблазнился: («Зачем? – серьезно и строго проговорил Николай Всеволодович» т. 10, с. 326), а обвинения Хромоножки объясняются психическим расстройством героини. Надсюжетная значимость идеи самозванства фиксируется и вынесенностью в название главы: глава называется «Иван-Царевич».

Последовательно образу Ставрогина приписываются черты, свойственные Мессии, явившемуся в апофеозе власти и славы: Ставрогин вызывает «какой-то безумный восторг

<...> восторг, который трудно людьми выносится» (т. 10, с. 146), доводит до «умоисступленной мечты» (т. 10, с. 152), побеждает «одним появлением» (т. 10, с. 179), может «бог знает что» (т. 10, с. 152), имеет «беспредельную силу» (т. 10,

с. 195). Перед Ставрогиным складывают, «как бы умоляя его,

пред собою руки» (т. 10, с. 146), перед ним хотят «стать <...> на колени» (т. 10, с. 146), с ним говорят «стремительным полушепотом, задыхаясь» (т. 10, с. 146). Ставрогина «должно молить» (т. 10, с. 195), невозможно не «целовать следов» его ног (т. 10, с. 202), он осуждает в себя «верить во веки веков» (т. 10, с. 202). Именно «осуждает», лишая права на сомнение, права на свободную веру. Все здесь противопоставлено Христу первого пришествия, явившемуся «в об-

82

личии раба, погибшего низкой смертью» (Бердяев, 1989, с. 197). В первом пришествии нужно было «свободное избрание, подвиг любви, чтоб увидеть в рабьем и униженном образе Христа царственную мощь Сына Божьего, Единосущного Отцу. Это – невидимая вещь, этого нельзя знать, это не насилует нас. Для поверившего, для совершившего акт свободного избрания Христос воскрес и тем явил свою божественную мощь, просветляющую и спасающую мир. Для того же, кто не верит, свободного избрания не совершает, для того Христос погиб на кресте и больше ничего» (Бердяев 1989, с. 197). Второе же пришествие заставляет поверить и ранее не верующих, а значит, заключает в себе элемент насилия.

За образом Ставрогина усиленно закрепляется смысл ‘власть имеющий’. Ставрогин наделяется способностью приказывать. Эта содержательная составляющая образа выделяется автором курсивом на фоне крайне скупых примеров выделения курсивом в романе: «Долой нож, спрячь, спрячь сейчас! – приказал (выделено в тексте романа. – О.В.) с не-

терпеливым жестом Николай Всеволодович, и нож исчез так же мгновенно, как появился» (т. 10, с. 220).

Тавтологизируется в тексте романа и обращение к Ставрогину как к Господу, сила которого явлена и доказана:

«Я пред вами, сударь, как пред Истинным <...> я пред вами, сударь, как пред Истинным <...>» (слова Федьки Ка-

торжного, т. 10, с. 205). И вера в слово Ставрогина – абсо-

лютная: «<...> я, клянусь, вашему слову поверю, как божье-

му <...>» (слова Лизы, т. 10, с. 407).

Все признаки Христа второго пришествия, закрепляемые за Ставрогиным, оказываются уравненными с признаки лжехриста. Соблазн самозванством (входящий, вопреки сюжетной реальности, в семантическую структуру образа главного героя) – наиболее существенный смысл, противополагаемый смыслам, выражающим божественное начало. «Апостольничество, или посланничество, есть противоположность самозванства. Посланничество есть основание дея-

83

тельности религиозное, самозванство – антирелигиозное. Именно в этом сам Христос указывает знак различия между Собой и человеком беззакония (антихристом): «Я пришел во имя Отца, и не верите Мне, а другой пришел во имя свое, и поверите ему» (Вл. Соловьев, 1913, с. 476-477).

Способность проникать в чужие сны, в ход чужих мыслей – следующий смысл в семантической структуре образа Ставрогина, лежащий на грани добра и зла. Бесы, будучи созданием самого Бога, Его неверными слугами, унаследовали из своего ангельского прошлого способность внушать, проникать в чужие мысли и чужие сны. Капитану Лебядкину Ставрогин внушил мысль донести на «тайное» об-

щество: «Мошенник, мне только приснилось, а уж он и сон отгадал! Точно сам подталкивает ехать» (внутренняя речь капитана Лебядкина, т. 10, с. 214). Ставрогин проник и в сны Хромоножки: «А вы почему узнали, что я про это («про это» выделено в тексте романа. – О.В.) сон видела?» (т. 10,

с. 215).

Помимо признаков Царя Правды, уравниваемых с признаками лжехриста, в семантической структуре образа Ставрогина выделяются смыслы, осознаваемые исключительно как характеристики сатаны и его слуг.

Композиционно утрируется в романе такой признак лжехриста, как лицедейство: «Говорили, что лицо его напо-

минает маску <...>» (слова хроникера, т. 10, с. 37). Сравнение выражения лица героя с маской используется при первом описании его внешности. Напомним: бесы («ангелы сатаны») могут принять любой выбранный ими облик, чтобы обезоружить соблазняемого. Бесы могут явиться даже в облике Иисуса Христа, но так как самая сущность бесов – небытие, то и облик этот – мнимость, маска. Идея лицедейства будет многократно закрепляться в романе. Это позволит сформировать в сознании читателя устойчивую энграмму.

В наиболее развернутой форме лицедейство Ставрогина запечатлевается в сцене «объяснения» главного героя с

84

Хромоножкой (часть вторая, глава «Ночь (продолжение)»):

«Но, должно быть, что-то странное произошло и с гостем: он продолжал стоять на том же месте у дверей; неподвижно и пронзительным взглядом, безмолвно и упорно всматривался в ее лицо. Может быть, этот взгляд был излишне суров, может быть, в нем выразилось отвращение, даже злорадное наслаждение ее испугом – если только не померещилось так со сна Марье Тимофеевне <...>. Но гость опомнился; в один миг изменилось его лицо, и он подошел к столу с самою приветливою и ласковою улыбкою» (т. 10,

с. 215). Идея лицедейства, оборотничества закрепляется расширенным синонимическим рядом: филин, сова слепая, сыч (эти элементы входят в антонимические отношения с сочета-

нием ясный сокол); не князь, купчишка (антоним – князь);

плохой актер, хитрый народ; местоимения вы и ты, про-

тивопоставленные местоимению он, выделенному в романе курсивом: «А вы что такое, чтоб я с вами ехала? Сорок лет сряду с ним на горе сиди – ишь подъехал. И какие, право, люди нынче терпеливые начались! Нет, не может того быть, чтобы сокол филином стал! Не таков мой князь! <...> Так вы сами, сами, так-таки прямо в лицо, признаетесь, что вы не князь! <...> Господи! <...> Всего от врагов его ожидала, но такой дерзости – никогда! Жив ли он? <...> Убил ты его или нет, признавайся! ...А кто тебя знает, кто ты таков и откуда ты выскочил! Только сердце мое, сердце чуяло, все пять лет, всю интригу! А я-то сижу, дивлюсь: что за сова слепая подъехала? Нет, голубчик, плохой ты актер, хуже даже Лебядкина. <...> Похож-то ты очень похож, может, и родственник ему будешь, – хитрый народ! Только мой – ясный сокол и князь, а ты – сыч и купчишка! <...> И чего ты тогда струсил, вошел-то? Кто тебя тогда напугал? Как увидала я твое низкое лицо, когда упала, а ты меня подхватил, – точно червь ко мне в сердце заполз: не он, думаю,

не он!» (т. 10, с. 218-219).

85

Лицедейство Ставрогина обнаруживается и в сцене с Маврикием Николаевичем: «Но вскоре улыбка сверкнула на губах его [Ставрогина], улыбка высокомерного торжества и в то же время какого-то тупого недоверчивого изумления. Вошедший Маврикий Николаевич, кажется, был поражен выражением этой улыбки, по крайней мере вдруг приостановился среди комнаты, как бы не решаясь: идти ли дальше или воротиться? Хозяин тотчас же успел изменить свое лицо и с видом серьезного недоумения шагнул ему навстре-

чу» (т. 10, с. 294).

Наконец, идея лицедейства в образе Ставрогина возобновляется репликой Верховенского: «Сочините-ка вашу физиономию, Ставрогин; я всегда сочиняю, когда к ним вхожу. Побольше мрачности, и только, больше ничего не надо; очень нехитрая вещь» (т. 10, с. 300).

Игнорирование семантической реальности текста неизбежно приводит к грубейшим – и это самое деликатное определение! – герменевтическим ошибкам. Например, заменяя «не-князя» на «князя», а «филина» – на «сокола», не обращая внимания на то, что Иваном-Царевичем представляет Ставрогина не Хромоножка, а Петр Верховенский, Д.С. Мережковский напишет о Ставрогине: «<…> юродивой хромоножке является он [Ставрогин] подлинным «князем», «гордым как бог», «ясным соколом», «Иваном-Царевичем» (Мережковский, 1995, с. 280). Это только один из многочисленнейших примеров, когда исследователи пренебрегают не только зашифрованными контекстуальными значениями, но, увлеченные собственной идеей, меняют лежащие на поверхности смыслы на обратные.

Страх быть осмеянным – еще один признак сатаны, усиленно отрабатываемый на образе Ставрогина: осмеяние сатаны – победа над ним Христа. Значимость боязни осмеяния в содержательной составляющей образа Ставрогина фиксируется нарушением интонационно-стилистического канона, закрепленного за героем:

86

«– Я, конечно, понимаю застрелиться, – начал опять, несколько нахмурившись, Николай Всеволодович, после долгого, трехминутного задумчивого молчания, – я иногда сам представлял, и тут всегда какая-то новая мысль: если бы сделать злодейство или, главное, стыд, то есть позор, только очень подлый и... смешной, так что запомнят люди на тысячу лет и плевать будут тысячу лет, не так ли?

–Вы называете, что это новая мысль? – проговорил Кириллов, подумав.

–Я... не называю... когда я подумал однажды, то почувствовал совсем новую мысль.

–«Мысль почувствовали»? – переговорил Кириллов.

<...>

–Положим, вы жили на луне, – перебил Ставрогин, не слушая и продолжая свою мысль, – вы там, положим, сделали все эти смешные пакости... Вы знаете наверно отсюда, что там будут смеяться и плевать на ваше имя тысячу лет, вечно, во всю луну. Но теперь вы здесь и смотрите на луну отсюда: какое вам дело здесь до всего того, что вы там наделали и что тамошние будут плевать на вас тысячу лет, не правда ли?» (т. 10, с. 187).

Несвойственная для Ставрогина многословность, очевидная увлеченность темой («начал опять», «перебил Став-

рогин, не слушая и продолжая свою мысль»), использование риторических вопросов с усиленной ориентацией на слушающего («не так ли?», «не правда ли?»), усиленная паузой боязнь смеха («и... смешной»), интонационная неровность речи, выражаемая многоточиями, употребление градацион-

ных уточнений («тысячу лет, вечно, во всю луну»), саморас-

крытие внутренних переживаний («я иногда сам представ-

лял», «я подумал однажды», «почувствовал совсем новую мысль»), повторения («плевать будут тысячу лет» – «плевать на ваше имя тысячу лет», «Какое дело тогда <...>, что они будут плевать тысячу лет <...>?» – «<...> Какое вам дело здесь <...>, что тамошние будут плевать на вас

87

тысячу лет <…>?») – все это резко диссонирует с чрезвычайно редкими и краткими, почти вынужденными репликами главного героя «Бесов». Столь очевидное нарушение принципа единообразия приемов существенно повышает парадигматичекую значимость выражаемого смысла (‘страх быть осмеянным’) в семантической структуре образа.

Страх Ставрогина перед осмеянием усиливается композиционно предположением Лизы: «Я должна вам при-

знаться, у меня тогда, еще с самой Швейцарии, укрепилась мысль, что у вас что-то есть на душе ужасное, грязное и кровавое, и... и в то же время такое, что ставит вас в ужасно смешном виде. Берегитесь мне открывать, если правда: я вас засмею. Я буду хохотать над вами всю вашу жизнь... Ай, вы опять бледнеете?» (т. 10, с. 401). Избира-

тельно расставленные паузы в речи Лизы, реакция Ставрогина на предположение Лизы («Ай, вы опять бледнеете?») дополнительно закрепляют парадигматические позиции анализируемого смысла.

Главный герой «Бесов» боится смеха над собой и смеется сам. Смех сопровождает любой отрицательный поступок Ставрогина. Приведем пример. Ставрогин дает Федьке Каторжному деньги, зная, что тот примет их как задаток за убийство Хромоножки: «Николай Всеволодович громко захохотал и, вынув из кармана портмоне, в котором было рублей до пятидесяти мелкими кредитками, выбросил ему одну бумажку из пачки, затем другую, третью, четвертую. <...> Николай Всеволодович кинул в него, наконец, всею пачкою и, продолжая хохотать, пустился по переулку <...>» (т. 10,

с. 221). Вспоминая потом эту встречу, Ставрогин скажет Да-

ше: «Знаете, мне со вчерашней ночи ужасно хочется сме-

яться, все смеяться, беспрерывно, долго, много. Я точно заряжен смехом...» (т. 10, с. 231).

Усмешка становится мимическим признаком образа Ставрогина: «усмехнулся» (т. 10, с. 181), «скривил рот» (т. 10, с. 216), «прибавил он с злобною и раздражительною

88

улыбкой» (т. 10, с. 230), «вскричал <...> с злобною, искривленною улыбкой» (т. 10, с. 231), «усмехнулся он сам на свои слова» (т. 10, с. 320) и др. Смех станет точкой смыслового совпадения образа Ставрогина с образом Петра Верховен-

ского: «О карикатура! Помилуй, кричу ему, да неужто ты себя такого, как есть, людям взамен Христа предложить желаешь? Il rit. Il rit beaucoup, il rit trop. У него какая-то странная улыбка. У его матери не было такой улыбки. Il rit toujours» (слова Степана Трофимовича Верховенского о сы-

не, т. 10, с. 171).

Шпион – еще один смысл, соотносящий образ Ставрогина с бесами (бесы – шпионы дьявола):

«– <...> Знаете, они считают вас, кажется, за шпиона? Я поддакиваю, вы не сердитесь?

–Ничего» (фрагмент разговора Петра Верховенского со Ставрогиным, т. 10, с. 179).

Смыслы входят в семантическую структуру образов и

всемантическую структуру текста, даже если по сюжету они представляются как предположительные, или заведомо ложные, или опровергаются сюжетом. Главный герой «Бесов»

не сопротивляется каким бы то ни было суждениям о себе со стороны других персонажей романа и приписыванию себе любых высказываний:

«– Кстати, я давеча сказал про вас Кармазинову, что вы будто говорили про него, что его надо высечь, да и не просто из чести, а как мужика секут, больно.

–Да я этого никогда не говорил, ха-ха!» (фрагмент диалога, состоявшегося между Петром Верховенским и Ставрогиным, т. 10, с. 179).

Примириться с невозможностью найти сюжетное истолкование образа оказалось трудно не только исследователям Достоевского, но и самому писателю.

Сторонников сюжетной ясности привлекает исключенная из «Бесов» глава «У Тихона». В декабре 1871 г. эта глава, известная также под названием «Исповеди Ставро-

89

гина», уже набранная, в корректуре была забракована М.Н. Катковым, главным редактором журнала «Русский вестник», в котором печатался роман, и так и осталась не напечатанной ни в журнальной редакции «Бесов», ни в единственном вышедшем при жизни Достоевского отдельном издании романа. Оставив в стороне вопрос о причинах исключения этой главы, попробуем решить, соответствует ли эта глава логике полифоничного текста или нет (Валентинова, 1990).

Глава, написанная в каноне литературной исповеди, содержит рассказ о тайном преступлении главного героя. Это исповедь, но исповедь без покаяния. Предлагаемое главой сюжетное объяснение героя публицистически примитивно: Ставрогин изнасиловал маленькую девочку, которая вскоре после надругательства над нею повесилась. От уголовных хроник, которые регулярно читал автор романа, эту главу отличает только мастерская стилистическая обработка: «Система речевых средств, приемы построения этой центральной главы “Бесов” чрезвычайно своеобразны. Форма официального протокола, намеренно неправильный, грубо разговорный язык, почти канцелярская небрежность записей с явными ошибками и неточностями – все это должно здесь создать впечатление сырого клочка действительности. <...> На отточенном острие стилистических контрастов он [Достоевский] обнажает жуткое убожество речевых примитивов Ставрогина. Бесформенным глыбам его фразеологии здесь противопоставлено тонкое чутье художественного стиля в лице его проповедника» (Гроссман, 1925, с. 144, 146).

Ценители сюжетной ясности будут удовлетворены: глава разрушает все надсюжетно образованные смыслы (только что нами проанализированные), торжествует примитивная дидактика: «<...> наш писатель предупредил всех богопротивников, что <...> они обратятся не в лордов Байронов, не в Наполеонов, а в Федора Карамазова или в убийцу

90