Универсальные принципы анализа вербального искусства. Учебное пособие

По мере семантического развития текста высказывание идиот обнаруживает еще одно значение, значение ‘смешной, жалкий человек’, которое, если судить по тщательности закрепления (энграммирования и дальнейшей актуализации) этого значения в тексте, несомненно входит в состав ядерных смыслов, регулярно оказывающихся в зоне повышенного смыслового напряжения. Это значение фиксируется полисубъектно и полиситуационно:

●голосом старухи Белоконской на званом вечере у Епанчиных: «Что ты на стены-то лезешь? <…> Человек ты добрый, да смешной: два гроша тебе дадут, а ты благодаришь, точно жизнь спасли. Ты думаешь, это похвально, ан это противно» (т. 8, с. 456);

●голосом Ипполита: «<…> это человек решительно добрый, хотя и… смешной» (т. 8, с. 398);

●голосами сестер Александры и Аделаиды: «Смешон,

говорят (сестры. – О.В.) ужасно» (т. 8, с. 390);

●голосами Радомского, князя Щ. и всех Епанчиных:

«Князь изложил даже несколько своих взглядов, своих собственных затаенных наблюдений, так что все это было бы даже смешно, если бы не было так “хорошо изложено”,

как согласились потом все слушавшие» (т. 8, с. 429);

●голосом Аглаи: она «ужасно смеялась над ним» (т. 8, с. 423), «по целым часам она поднимала князя на смех

иобращала его чуть не в шута» (т. 8, с. 430).

Вообще смех и насмешка становятся основным звуковым фоном, сопровождающим появление князя Мышкина в романном действии: ответы Мышкина вызывают смех у Рогожина и Лебедева в самой первой сцене романа, в сцене знакомства князя с Рогожиным и Лебедевым в поезде (т. 8, с. 6-7), смехом встречают князя в гостиной Настасьи Филипповны (т. 8, с. 118-119), в доме Епанчиных над князем иронизирует Радомский (т. 8, с. 278-279), над князем смеются на музыке в Павловске (т. 8, с. 287), на заключительном вечере у Епанчиных. Дважды (!) в романе голосом самого князя от-

71

мечается это обязательное звуковое сопровождение его речи и поступков: «Есть такие идеи, есть высокие идеи, о которых я не должен начинать говорить, потому что я непременно всех насмешу; князь Щ. про это самое мне сейчас напомнил <…> после двадцати лет болезни непременно должно было что-нибудь да остаться, так что нельзя не сме-

яться надо мной… иногда… ведь так?» (т. 8, с. 283). И да-

лее на вечере у Епанчиных: «Мне Аглая Ивановна запретила вчера говорить и даже темы назвала, о которых нельзя говорить; она знает, что я в них смешон! …Я всегда боюсь моим смешным видом скомпрометировать мысль и глав-

ную идею. Я не имею жеста. Я имею жест всегда противоположный, а это вызывает смех и унижает идею» (т. 8,

с. 457). На примере этих реплик, содержащих отсылки к репликам других субъектов речи и таким образом стягивающих в единый фокус смысловое пространство текста, отчетливо видно, что конкретное значение некоторого высказывания не привязывается к определенному голосу, к определенному субъекту: реплики князя Мышкина отсылают читателя к репликам князя Щ. и Аглаи. Таким образом читатель освобождается от необходимости тратить дополнительную психическую энергию на самостоятельное воспоминание. Ссылкой на слова других героев концептуально усиливается смысл, возникший в предшествующих ситуациях. Так ссылкой на слова Аглаи в памяти читателя возобновляются (а значит, усиливаются) смыслы, возникшие в разговоре Мышкина с Аглаей перед званым вечером у Епанчиных: «Я бьюсь об за-

клад, что вы о какой-нибудь “теме” заговорите, о чемнибудь серьезном, ученом, возвышенном? Как это будет… прилично! …Слушайте, раз навсегда… если вы заговорите о

чем-нибудь вроде смертной казни, или об экономическом состоянии России, или о том, что “мир спасет красота”, то… я, конечно, порадуюсь и посмеюсь очень, но… преду-

преждаю вас заранее: не кажитесь мне потом на глаза! Слышите: я серьезно говорю! На этот раз я уж серьезно

72

говорю!» (т. 8, с. 436). Одно и то же высказывание, более того – одни и те же смыслы свободно блуждают между разными субъектами текста.

Еще один комплекс значений, который покрывается высказыванием идиот, можно условно обозначить как ‘лиш-

ний, чужой’: «Я знаю, что я... обижен природой. Я был двадцать четыре года болен, до двадцатичетырехлетнего возраста от рождения. Примите же как от больного и теперь. Я сейчас уйду, сейчас, будьте уверены. Я не краснею, – потому что ведь от этого странно же краснеть, не правда ли? Но в обществе я лишний...» (т. 8, с. 282-283). Этот комплекс значений сопровождается существенным композиционным усилением, приводящим в одномоментное столкновение различные хронологические пласты повествования: мысли князя в настоящий (для данного фрагмента текста) момент – воспоминания князя о словах Ипполита – воспоминания князя о своих собственных ощущениях в первый год пребывания в Швейцарии – ощущения князя, что слова Ипполита были взяты у самого князя из его старых чувств: «…ему [князю Мышкину] почему-то припомнилась та “мушка” в “горячем солнечном луче”, про которую Ипполит написал, что и “она знает свое место и в общем хоре участница, а он один только выкидыш”. Эта фраза поразила его еще давеча, он вспомнил об этом теперь. Одно давно забытое воспоминание зашевелилось в нем и вдруг разом выяснилось.

Это было в Швейцарии, в первый год его лечения. <…> Тогда он еще был совсем как идиот. <…> Он раз зашел в горы, в ясный, солнечный день, и долго ходил с одною мучительною, но никак не воплощавшеюся мыслию. Пред ним было блестящее небо, внизу озеро. <…> Мучило его то, что

всему этому он совсем чужой. Что же это за пир, что же это за всегдашний великий праздник, которому нет конца и к которому тянет его давно, всегда, с самого детства, и к которому он никак не может пристать. <…> Каждая “ма-

73

ленькая мушка, которая жужжит около него в горячем солнечном луче, во всем этом хоре участница: место знает свое, любит его и счастлива”; каждая-то травка растет и счастлива! И у всего свой путь, и все знает свой путь, с песнью отходит и с песнью приходит; один он ничего не знает, ничего не понимает, ни людей, ни звуков, всему чужой и выкидыш. <…> Теперь ему казалось <…>, что про эту “мушку” Ипполит взял у него самого, из его тогдашних слов и слез. Он был в этом уверен, и его сердце билось поче- му-то от этой мысли…» (т. 8, с. 351-352).

‘Человек без гордости’ – еще одно значение высказывания “идиот”, отрабатываемое голосом Аглаи: «Для чего же вы себя унижаете и ставите ниже всех? Зачем вы все в себе исковеркали, зачем в вас гордости нет?» (т. 8, с. 383).

‘Слабоумный человек’, ‘глупый, бестолковый человек’, 'умный человек’, ‘хитрый, расчетливый человек, стремящийся к личной выгоде’, ‘человек, обладающий рядом положительных качеств (невинный – наивный – простодушный – доверчивый – искренний – благородный – добрый – честный – хороший)’, ‘человек беспредельной степени невинности, наивности, доверчивости, искренности’, ‘дитя, ребенок’, 'человек, которому присуще отсутствие чувства меры’, ‘странный человек’, ‘слишком невинный (до глупости, до такой степени, что вызывает жалость или насмешку) – слишком наивный (до глупости, до такой степени, что вызывает жалость или насмешку) – слишком простодушный (до глупости, до такой степени, что вызывает жалость или насмешку) – слишком доверчивый (до глупости, до такой степени, что вызывает жалость или насмешку) – слишком искренний (до глупости, до такой степени, что вызывает жалость или насмешку) – слишком благородный (до глупости, до такой степени, что вызывает жалость или насмешку) – слишком добрый (до глупости, до такой степени, что вызывает жалость или насмешку) – слишком честный (до глупости, до такой степени, что вызывает жалость или

74

насмешку) – слишком хороший (до глупости, до такой степени, что вызывает жалость или насмешку)’, ‘смешной, жалкий человек’, ‘лишний, чужой’, ‘человек без гордости’ –

таковы основные значения высказывания идиот. Эти значения обнаруживают между собой самые разные отношения:

1)отношения противопоставления и взаимоисключе-

ния ‘умный’ ‘глупый’, ‘доверчивый’ ‘расчетливый’, ‘наивный’ ‘хитрый’;

2)отношения взаимопредположения: ‘человек беспре-

дельной степени невинности, наивности, доверчивости, ис-

кренности’ → ‘дитя, ребенок’, ‘дитя, ребенок’ → ‘человек беспредельной степени невинности, наивности, доверчивости, искренности’;

3) градационные отношения: I ступень градации – ‘не-

винный – наивный – простодушный – доверчивый – искренний – благородный – добрый – честный – хороший)’, II ступень (а) – ‘человек беспредельной степени невинности, наивности, доверчивости, искренности’, II ступень (б) – ‘слишком невинный (до глупости, до такой степени, что вызывает жалость или насмешку) – слишком наивный (до глупости, до такой степени, что вызывает жалость или насмешку) – слишком простодушный (до глупости, до такой степени, что вызывает жалость или насмешку) – слишком доверчивый (до глупости, до такой степени, что вызывает жалость или насмешку) – слишком искренний (до глупости, до такой степени, что вызывает жалость или насмешку) – слишком благородный (до глупости, до такой степени, что вызывает жалость или насмешку) – слишком добрый (до глупости, до такой степени, что вызывает жалость или насмешку) – слишком честный (до глупости, до такой степени, что вызывает жалость или насмешку) – слишком хороший (до глупости, до такой степени, что вызывает жалость или насмешку)’;

75

4)логически не пересекающиеся: (разноплоскостные)

отношения (‘дитя, ребенок’ × ‘лишний, чужой’ × ‘человек без гордости’ × ‘хитрый, расчетливый человек, стремящийся к личной выгоде’;

5)отношения прямо противоположной оценки: одно и то же одновременно оценивается предельно положительно и предельно отрицательно: ‘человек беспредельной и оцени-

ваемой положительно степени невинности, наивности, доверчивости, искренности’ и ‘слишком (оцениваемый отрицательно) невинный (до глупости, до такой степени, что вызывает жалость или насмешку) – слишком наивный (до глупости, до такой степени, что вызывает жалость или насмешку) – слишком простодушный (до глупости, до такой степени, что вызывает жалость или насмешку) – слишком доверчивый (до глупости, до такой степени, что вызывает жалость или насмешку) – слишком искренний (до глупости, до такой степени, что вызывает жалость или насмешку) – слишком благородный (до глупости, до такой степени, что вызывает жалость или насмешку) – слишком добрый (до глупости, до такой степени, что вызывает жалость или насмешку) – слишком честный (до глупости, до такой степени, что вызывает жалость или насмешку) – слишком хороший (до глупости, до такой степени, что вызывает жалость или насмешку’.

Пожалуй, все перечисленные значения, с самой высокой степенью достоверности приписываемые высказыванию идиот, оказываются объединенными одной общей семой – семой противопоставления, семой, выражающей самую об-

щую идею оппозиции «идиот все остальные». Эта идея может материализовываться в романе развернуто, с применением многоступенчатых развернутых градаций, как, скажем, в реплике Ипполита: «Так знайте же, что если я кого-

нибудь здесь ненавижу… (я вас всех, всех ненавижу!) – вас, вас, иезуитская, паточная душонка, идиот, миллионер-

76

благодетель, вас более всех и всего на свете! Я вас давно понял и ненавидел, когда еще слышал о вас, я вас ненавидел всей ненавистью души… Я убил бы вас, если б остался жить!» (т. 8, с. 249) – или в реплике Аглаи: «Для чего вы это здесь говорите? …для чего вы это им (местоимение им

выделено курсивом в тексте романа. – О.В.) говорите? Им!

Им! …Здесь ни одного нет, который бы стоил таких

слов… здесь все, все не стоят вашего мизинца, ни ума, ни сердца вашего! Вы честнее всех, благороднее всех, лучше всех, добрее всех, умнее всех! Здесь есть недостойные нагнуться и поднять платок, который вы сейчас уронили…

Для чего же вы себя унижаете и ставите ниже всех? Зачем в вас гордости нет?» (т. 8, с. 283).

Князь ставится в многократно подтвержденную абсолютную оппозицию ко всем остальным, независимо от знака оценки князя: максимально отрицательного, как в реплике Ипполита, или максимально положительного, как в реплике Аглаи. Противопоставление на уровне личных местоимений (в реплике Аглаи) математически жестко выражает идею оппозиции князя всему остальному миру: вы (князь) они (все остальные).

Главный герой «Бесов» кратко повторит смыслы, отработанные в предыдущем романе на образе князя Мышкина. Самое имя нового героя (Ставрогин – от греч. δτλμρο's 'крест'), результирующее трагический исход земной жизни Спасителя, – важнейшая составляющая области смыслового схождения образов Ставрогина и князя Мышкина. Пунктирно повторив семантическое развитие «идеального человека», Ставрогин обретет новые смыслы (власти, силы, солнцеподобности и венцености), оказавшись, таким образом, вовлеченным в регулярно возобновляемое представление о себе как о новозаветном Мессии второго пришествия. Эти смыслы, в свою очередь, войдут в отношения взаимопредположения, а потом и слитности (отождествления) со смыслами, за-

77

крепляемыми теологией за сатаной и его «слугами»: само-

званством, лицедейством, боязнью осмеяния. Действующий в романе механизм совмещения мессианских признаков с признаками сатаны в образе Ставрогина оказывается весьма прозрачным. Автору достаточно обозначить внешнее совпадение впечатления, производимого главным героем на героев, находящихся друг с другом в отношениях идейной антитезы. Скажем, такие очевидные идейные антагонисты, как Шатов, поглощенный идеей Богочеловека, и Петр Верховенский, наделенный хрестоматийными признаками «слуги дьявола», воспринимают Ставрогина одинаково – как солнце. Шатов видит в Ставрогине солнце-Христа: «Извините, – дей-

ствительно удивился Николай Всеволодович, – но вы, кажется, смотрите на меня как на какое-то солнце, а на себя как на какую-то букашку сравнительно со мной» (т. 10,

с. 193). Явная солнцеподобность Христа, которая трактуется как зримая божественность Царя Правды, согласно Новому Завету, должна сказаться во втором пришествии: «…и лице Его, как солнце, сияющее в славе своей» (Апокалипсис, гл. 1, ст. 16). Солнце видит в Ставрогине и Петр Верховенский, предлагающий ему роль лжехриста: «Вы предводитель, вы солнце, а я ваш червяк…» (т. 10, с. 324). Так возникает двойная резонация образа Ставрогина, построенная на совмещении в одном приписываемом ему признаке (признаке солнцеподобности) образов Христа и лжехриста. Это совмещение будет усугубляться: Петр Верховенский вторично оделяет Ставрогина солнцеподобностью и добавляет к своему идеалу лжехриста еще один атрибут, заимствованный у Богочеловека второго пришествия: светоносность: «Вы свет и солнце...» (т. 10, с. 404). Такая видимая, зримая божественность Царя Правды – большой соблазн для сил зла – откроется миру только во втором явлении: «И город (Иерусалим. – О.В.) не имеет нужды ни в солнце, ни в луне для освещения своего, ибо слава Божия осветила его, и светильник его – Агнец» (Апокалипсис, гл. 21, ст. 23).

78

Потенциальная венчанность Ставрогина на царство

(принц Гарри, принц Гамлет, Иван-Царевич) – следующий важный момент, вызывающий ассоциации со вторым пришествием Мессии: «<…> он есть Господь господствующих и Царь царей…» (Апокалипсис, гл. 17, ст. 14). Но именно венценосность прельщает «слуг дьявола». Верховенский предлагает Ставрогину роль Ивана-Царевича, роль самозванца:

«– … Ну-с, тут-то мы и пустим… Кого?

–Кого?

–Ивана-Царевича.

–Кого-о?

–Ивана-Царевича; вас, вас!

Ставрогин подумал с минуту.

–Самозванца? – вдруг спросил он, в глубоком удивлении смотря на исступленного. – Э! так вот наконец ваш план» (т. 10, с. 325).

Идея самозванства, соединившись через образ ИванаЦаревича с признаком венценосности, самый признак венценосности, воспринимаемый в теологии как признак Царя Правды, делает признаком лжехриста. Образы принца Гарри

ипринца Гамлета сливаются в Ставрогине с образом самозванца Ивана-Царевича. Постепенно в образе Николая Ставрогина те канонические смыслы Мессии, которые усиливаются именно во втором пришествии (сила – слава – власть – чудо – солнцеподобие-светоносность – венценосность),

окажутся признаками лжехриста. Таким образом, подтвердится неслучайность отказа от этих смыслов в образе «положительно прекрасного человека» – в образе князя Мышкина.

«Слушайте: папа будет на Западе, а у нас, у нас буде-

те вы!» – это высказывание Верховенского позволяет продолжить выстраивающуюся в тексте параллель Иван-

Царевич – самозванец – папа на Западе – папа на Востоке.

С идеей самозванства связывается католичество, понимаемое как строение, не отвечающее замыслу творца: «Знаете ли, я думал отдать мир папе. Пусть он выйдет пеш и бос и

79

покажется черни: «вот, дескать, до чего меня довели!» – и все повалит за ним, даже войско. Папа вверху, мы кругом, а под нами щигалевщина. Надо только, чтобы с папой International согласилась; так и будет. А старикашка согласится мигом» (слова Петра Верховенского, т. 10, с. 323). «Весь ужас католичества, весь его провал – в этой подмене Христа – папой, свободы – авторитетом» (Бердяев, 1908, с. 93). Эти смыслы будут усилены в дальнейшем в «Легенде о Великом инквизиторе».

Предлагая Ставрогину роль самозванца, Верховенский описывает беды, которые должны предшествовать прорыву мессианского времени: «Ну-с, и начнется смута! Раскачка такая пойдет, какой еще мир не видал... Затуманится Русь, заплачет земля по старым богам...» (т. 10, с. 325). И далее: «Мы скажем, что он “скрывается” <...>. Знаете ли вы, что значит это словцо: “Он скрывается”? Но он явится, явит-

ся!» (т. 10, с. 325). Безграничные страдания перед вторым пришествием Христа обещаны и в Новом Завете: «Смотрите, не ужасайтесь, ибо надлежит всему тому быть, но это еще не конец: ибо восстанет народ на народ, и царство на царство; и будут глады, моры и землетрясения по местам; все же это – начало болезней. <...> И вдруг, после скорби дней тех, солнце померкнет, и луна не даст света своего, и звезды спадут с неба, и силы небесные поколеблются; тогда явится знамение Сына Человеческого на небе <...>» (Евангелие от Матфея, гл. 24, с. 6-8, 29-30). В учении о мессии также чрезвычайно важно представление, по которому мессия уже существует, но скрывается, так что ему предстоит не родиться, но явиться, раскрыть свою «тайну».

Тайна сопутствует и образу Ставрогина. Закон максимальной импликации, позволяющий скрыть самую суть образа Николая Ставрогина – трагедию раздвоения Богочеловека (на Богочеловека первого пришествия и Богочеловека второго пришествия), обусловил создание системно действующего механизма сюжетного торможения раскрытия тай-

80