Универсальные принципы анализа вербального искусства. Учебное пособие

вации. Однако именно эти тематические скачки в речи Ипполита позволяют крайне экономным способом, без логических длиннот, добиться сопряжения понятия христианина с известным «мир спасет красота». А это сопряжение делает возможным понимание красоты как категории, связанной с христианским преображением личности.

Близость к детям. Любовь князя к детям и детская искренность и доверчивость самого князя – смысловой мотив романа, концентрирующийся в основном в притче о Мари. Что дает нам право этот мотив соотносить с евангельским мотивом: «Приносили к нему и детей, чтобы он прикоснулся к ним; ученики же не допускали приносящих. Увидев то, Христос вознегодовал и сказал им: пустите детей приходить ко Мне и не препятствуйте им, ибо таковых есть Царствие Божие. Истинно говорю вам: кто не примет Царствия Божия, как дитя, тот не войдет в него. И, обняв их, возложил руки на них и благословил их» (Евангелие от Марка, гл. 10, ст. 1316)? Нет ли в этом соотнесении натянутости? Пожалуй, нет. Ведь каждый отдельный смысл, едва успев оформиться, вовлекается в поле смыслового напряжения, создаваемое резонансным взаимодействием смыслов. Иные точки интенсивного соотнесения образа князя Мышкина с образом Спасителя корректируют и понимание близости князя к детям как смысла Богочеловеческого.

Доминанта – явление всеобъемлющее: она трансформирует в соответствии с направлением своей деятельности периферийные смыслы. Так, «овца» из реплики Рогожина:

«Какая ты князь все-таки… овца!» – становится Агнцем не-

зависимо от того, осознавалась возможность такой трансформации мастером или не осознавалась. Парадигматика преодолевает линейность – сила смыслового потока возрастает.

Высказывание идиот входит в семантическое пространство текста своим первичным словарным (общеупотребительным) значением ('слабоумный человек'): «Частые

61

припадки его болезни сделали из него совсем почти идиота (князь так и сказал идиота). <…> Шнейдер <…> его не вылечил, но очень много помог <…>» (т. 8, с. 25). По мере развития текста это значение периодически актуализируется. Актуализация происходит в двух временных планах: во времени, предшествующем романному действию, и в самом романном действии. В дороманном действии: « <…> я прежде

действительно был так нездоров, что и в самом деле был почти идиот <…> » (т. 8, с. 75); « <…> нельзя же было не потерять терпение… с таким идиотом, каким я тогда был (хи-хи!) Ведь я был тогда совсем идиот, вы не поверите (ха-

ха!)» (т. 8, с. 448). В пределах романного действия первое словарное значение ('человек, страдающий слабоумием')

возникает в слухах, ходивших о князе после его «бегства» из Петербурга с Настасьей Филипповной (т. 8, с. 150) и после объявления о предстоящей женитьбе на Настасье Филипповне (т. 8, с. 476), в статье, написанной Келлером до близкого знакомства с Мышкиным (т. 8, с. 219), среди гостей из «великосветского круга» на вечере у Епанчиных (т. 8, с. 453, 459). Наконец, это значение поддерживается композиционно: двумя эпилептическими припадками, случившимися при покушении Рогожина на князя и на вечере у Епанчиных. Это же значение высказывания идиот закрепляется в отношении к послероманному действию: « <…> Евгений Павлович при-

нял самое горячее участие в судьбе несчастного “идиота”. <…> Шнейдер все более и более хмурится и качает головой;

он намекает на совершенное повреждение умственных ор-

ганов; он не говорит еще утвердительно, но позволяет себе самые грустные намеки» (т. 8, с. 508).

Однако такая тщательная, многократно закрепленная актуализация первого словарного не мешает возникновению других значений. Тезис о слабоумии переходит в антитезис, высказывание идиот покрывает собой не только значение 'слабоумный человек', но и прямо противоположное, антони-

мичное, значение 'умный человек': «Вот меня считают за

62

идиота, а я все-таки умный, а они и не догадываются

<…>». Значение 'умный человек' также тщательно закрепляется в тексте, как и значение 'слабоумный человек': новое значение поддерживается (при дальнейшем развитии текста) полиситуационно и полисубъектно:

1)«Да вы что так на него удивляетесь, государь мой, – неожиданно вступилась Лизавета Прокофьевна, – что он,

глупее вас [Евгения Павловича], что ли, что не мог повашему рассудить?» (слова Лизаветы Прокофьевны, произнесенные после знаменательной реплики князя об извращении идей и нравственных убеждений в современной молоде-

жи, т. 8, с. 280);

2)« <…> он (Ганя – О.В.) горячо высказал свое мнение,

что князя весьма странно и бог знает с чего назвали идиотом, что он думает о нем совершенно напротив <…>»

(т.8, с. 115);

3)«Я не согласен, и даже в негодовании, когда вас, –

ну там кто-нибудь, – называют идиотом; вы слишком умны для такого названия <…>» (слова Радомского, т. 8,

с. 481)

4)«Ну, почему вас после этого называют идиотом,

не понимаю!» (реплика Келлера, т. 8, с. 259);

5)« <…> князь вовсе не “дурачок” и никогда таким не был <…>» (замечание Александры Ивановны, т. 8, с. 422).

В этих примерах значение 'умный человек' дается как значение полемичное, входящее в противоречие и несовместимое со значением 'слабоумный человек’, первым словарным значением высказывания идиот,. Но это же значение возникает в тексте и в кристализованном виде, вне полемики:

«Вы… умнее всех!» (Аглая, т.8, с. 283); «Коля мне [племян-

нику Лебедева] говорил, что умнее вас и на свете еще до сих пор не встречал...» (т. 8, с. 162).

В конце концов высказыванием Аглаи эти два антонимичных, с точки зрения семантической системы общеупотребительного языка, значения ('слабоумный человек' и 'умный

63

человек') переводятся в смысловое пространство, обнаруживающее совершенно иные, отличные от отработанных в общеупотребительном языке, семантические оппозиции: эти значения оказываются в отношениях не только взаимонеисключающего друг друга сосуществования, но и в отношениях абсолютной слитности: «<…> И если говорят про вас,

что у вас ум… то есть что вы больны иногда умом, то это несправедливо; я так решила и спорила, потому что хоть вы и в самом деле больны умом (вы, конечно, на это не рас-

сердитесь, я с высшей точки зрения говорю), но зато глав-

ный ум у вас лучше, чем у них у всех, такой даже, какой им и не снился, потому что есть два ума: главный и не-

главный» (т. 8, с. 356). Возникшее в речи Аглаи разделение ума на ум «главный» (философский, нравственный) и «неглавный» (практический) становится формальным оправданием (кстати, совсем необязательным в этом эстетическом пространстве) для появления еще одного значения высказывания идиот, значения, связанного с гипертрофированным проявлением «неглавного» ума. Это значение можно сфор-

мулировать как 'хитрый расчетливый человек, стремящийся

кличной выгоде':

«– …Этот князь, может быть, большой плут, а вовсе не идиот, – шепнула она [Александра] Аглае.

– Наверно так, я давно это вижу, – ответила Аглая, –

И подло с его стороны роль разыгрывать. Что он, выиграть, что ли, этим хочет?» (т. 8, c. 48).

Значение 'хитрый, расчетливый человек, стремящийся

кличной выгоде' возникает дважды на протяжении одной только сцены знакомства главного героя с семейством Епанчиных. Вот фрагмент, дублирующий, а значит, актуализирующий только что первично зафиксированное новое значение высказывания идиот:

«– Он, впрочем, хорошо с нашими лицами вывернулся, – сказала Аглая, – всем польстил…

– Ты думаешь, он вывертывался? – спросила Аделаида.

64

– Мне кажется, он не так простоват» (т. 8, с. 66).

Подтверждающая реплика Аглаи в первом примере

(«Наверно так, я давно это вижу <…>») и уточняющий пе-

респрос Аделаиды во втором примере («Ты думаешь, он вывертывался?») работают на закрепление возникшего значения, которое возбуждается на протяжении всего развития текста. Ни одно из возникающих значений высказывания идиот не утрачивается, не теряется в процессе развертывания текста. Вплоть до самого окончания романного действия возбуждаются все смыслы. Очень устойчиво закрепляется в романе и значение 'хитрый, расчетливый человек, стремящийся к личной выгоде':

●голосом Гани: «<…> этот плут выпытал из меня все, а потом вдруг снял маску <…>» (т. 8, с. 75); « <…> ко-

нечно, этот человек себе на уме <…> » (т. 8, с. 115);

●голосом Тоцкого: «Идиот, а знает, что лестью всего лучше возьмешь; натура!» (т. 8, с. 142);

●голосом Ипполита: «Эге, да вы-таки совсем не так просты, как вас рекомендуют!» (т. 8, с. 431);

●голосом Фердыщенко: «По крайней мере искренно; и

хитро и искренно!» (т. 8, с. 119);

●голосом доктора: « <…> предстоящий выбор (выбор Настасьи Филипповны в жены. – О.В.) не только не выра-

жает со стороны дорогого князя, так сказать, особенной, бьющей в очи глупости, но даже свидетельствует о хитро-

сти тонкого светского ума и расчета <…> » (т. 8, с. 488);

●голосом племянника Лебедева: « <…> вы таки умее-

те пользоваться вашею… ну, болезнию (чтобы выразить-

ся приличнее); вы в такой ловкой форме сумели предложить вашу дружбу и деньги, что теперь благородному человеку принять их ни в коем случае невозможно. Это или уж слишком невинно, или уж слишком ловко ... вам, впро-

чем, известнее» (т. 8, с. 235).

Еще одно значение высказывания идиот формируется благодаря образуемому в тексте синонимическому ряду

65

«идиот – невинный – наивный – простодушный…». Возникновение нового значения первоначально провоцируется первым словарным значением слова идиот, высказывания наивный, невинный, простодушный предстают сначала как табуированные заместители подразумеваемой умственной болез-

ни: «Ай да князь! … Впрочем… впрочем, ведь это он все

(“комплименты” Настасье Филипповне. – О.В.) от невинно-

сти! – прибавил он [Фердыщенко] с сожалением» (т. 8,

с. 90); «Это (приход князя Мышкина на вечер к Настасье Филипповне без приглашения. – О.В.), положим, произошло

по его невинности, – заключил Иван Федорович Епанчин

<…>» (т. 8, с. 116).

Однако в процессе семантического развития текста значение 'невинный' разорвет связи с исходным значением

'человек, страдающий слабоумием' и войдет в иную смысло-

вую парадигму, количественно открытую, стягивающую в единое целое самые разнообразные положительные человеческие качества: «невинный – наивный – простодушный – доверчивый – искренний – благородный – добрый – честный – хороший». Среди субъектов, энергично задействованных в формировании новой парадигмы, выделяется Аглая:

«…он такой простодушный человек и по простоте своей

поверил, что может быть счастлив… с женщиной… такого характера. <…> Вы его такого простого, не могли полю-

бить <…> я ни одного человека не встречала в жизни по-

добного ему по благородному простодушию и безграничной доверчивости» (т. 8, с. 471). Эта реплика, насыщенная повторами, усилительными конструкциями («такой просто-

душный», «такого простого», «ни одного… подобного ему»),

наиболее концентрированно представляет новую смысловую парадигму, которая, кроме того, постоянно усиливается (актуализируется) голосами других героев:

● Келлера: «О, князь, как вы еще светло и невинно,

даже, можно сказать, пастушески смотрите на жизнь!» (т. 8, с. 257); «на одно ваше простодушие посмотреть при-

66

ятно…» (т. 8, с. 257); «…такое простодушие, такая невинность, каких и в золотом веке не слыхано…» (т. 8,

с. 258);

●Лебедева: «…по крайней мере простодушны и ис-

кренны…» (т. 8, с. 7);

●Ипполита: («У него [у Ипполита] было мелькнула мысль, что князь притворяется и ловит его; но, вглядевшись

влицо его, он не мог не поверить его искренности <…>»

432);

●Радомского: «…Фундамент всего происшедшего составился, во-первых, из вашей, так сказать, врожденной неопытности (заметьте, князь, это слово: “врожденной”), потом из необычайного вашего простодушия…»

(т. 8, с. 481);

●Настасьи Филипповны: «Разве я сама о тебе не мечтала? …и вот все такого, как ты, воображала, доброго, че-

стного, хорошего и такого же глупенького…» (т. 8, с. 144).

Все члены формируемой парадигмы объединяются, помимо содержащегося в них общего оценочно положительного оттенка, значением высшей степени проявления каждого из указанных свойств. Значение 'беспредельной степени не-

винности, наивности, доверчивости, искренности' войдет в свою очередь в теснейшее взаимодействие со значением

'дитя, ребенок': «<…> Он [Шнейдер] вполне убедился, что я

[князь] сам совершенный ребенок, то есть вполне ребенок,

что я только ростом и лицом похож на взрослого, но что

развитием, душой, характером и, может быть, даже умом я не взрослый, и так и останусь, хотя бы я до шес-

тидесяти лет прожил» (т. 8, с. 63). Как и любому другому концептуально значимому смыслу, значению 'ребенок, дитя' будет оказана в тексте полиситуационная и полисубъектная поддержка:

●голосом Настасьи Филипповны: «Этакого-то мла-

денца сгубить?» (т. 8, с. 142);

67

●Рогожина: «Эх, князь, ты точно как ребенок какой

<…>» (т. 8, с. 302);

●Ипполита: «Вы совершенное дитя, князь. <…> Вы совершенное иногда дитя, князь» (т. 8, с. 433);

●генерала Епанчина: «совершенный ребенок» (т. 8, с. 44), «почти как ребенок» (т. 8, с. 45), «дитя совершен-

ное» (т. 8, с. 45);

●голосом самого князя: «Мне двадцать седьмой год,

аведь я знаю, что я как ребенок» (т. 8, с. 457).

Высказывание идиот выходит еще на одно значение,

которое описательно можно определить как 'человек, кото-

рому присуще отсутствие чувства меры'. Князь говорит о себе: «У меня … чувства меры нет…» (т. 8, с. 283). И снова: «Чувства меры тоже нет; это даже самое главное…»

(т. 8, с. 457). Голос Радомского интенсивно поддерживает это значение: «Я решил, что фундамент всего происшедшего

составился …из феноменального отсутствия чувства меры (в чем вы несколько раз уже сознавались сами)…»

(т. 8, с. 481).

Значение 'человек, которому присуще отсутствие чув-

ства меры' входит в сцепление со значением 'странный человек': « <…> родители [Епанчины] рассчитывали, что “свет” примет жениха Аглаи прямо из рук всемощной “старухи”, а стало быть, если и будет в этом что-нибудь странное, то под таким покровительством покажется гораздо менее странным. В том-то и состояло все дело, что родители никак не были в состоянии решить: “Есть ли, и на сколько именно во всем этом деле есть странного? Или нет совсем странного?”» (т. 8, с. 434). К озвучанию (а значит, и актуализации) этого же значения подключаются:

●голос Настасьи Филипповны: «А правду, стало быть,

про вас говорят, что вы человек странный» (т. 8, с. 118);

●Радомского: «Я не согласен, и даже в негодовании, когда вас… называют идиотом; вы слишком умны для тако-

68

го названия; но вы и настолько странны, чтобы не быть, как все люди…» (т. 8, с. 481);

Рогожина: «Чуден ты человек, Лев Николаевич, на тебя подивиться надо» (т. 8, с. 302);

●Лизаветы Прокофьевны: «<…> “старуха Белокон-

ская” <…> сообщает ей весьма утешительные сведения об этом… “чудаке, ну, вот, о князе-то”» (т. 8, с. 152);

●голоса других героев.

Значение 'человек, которому присуще отсутствие чув-

ства меры' оказывает в конечном счете такое существенное влияние на смысловую парадигму «невинный – наивный – простодушный – доверчивый – искренний – благородный – добрый – честный – хороший», что происходит изменение оценочного значения на прямо противоположное – 'слишком невинный (до глупости, до такой степени, что вызывает жалость или насмешку) – слишком наивный (до глупости, до такой степени, что вызывает жалость или насмешку) – слишком простодушный (до глупости, до такой степени, что вызывает жалость или насмешку) – слишком доверчивый (до глупости, до такой степени, что вызывает жалость или насмешку) – слишком искренний (до глупости, до такой степени, что вызывает жалость или насмешку) – слишком благородный (до глупости, до такой степени, что вызывает жалость или насмешку) – слишком добрый (до глупости, до такой степени, что вызывает жалость или насмешку) – слишком честный (до глупости, до такой степени, что вызывает жалость или насмешку) – слишком хороший (до глупости, до такой степени, что вызывает жалость или насмешку)'.

Так, на слова князя, что его «ужасно обманывали» с тех пор, как он получил наследство, племянник Лебедева «на-

смешливо» (т. 8, с. 226) заметит: «Князь, вы ужасно наивны»

(т. 8, с. 226). В этом же духе выскажется генерал Иволгин:

«Вы до того добры, до того простодушны, что мне становится даже вас жаль иногда» (т. 8, с. 418). На закрепление

69

нового значения работает реплика Ипполита: «Под вас под-

капываются, князь, безжалостно подкапываются, и даже жалко, что вы так спокойны …. Но увы, – вы не можете иначе! … Лучше быть несчастным, но знать, чем счастливым жить… в дураках» (т. 8, с. 431). К голосу Ипполита подключается голос Аглаи: «Господи! Да видано ли где-

нибудь это! Он не придет, когда нарочно для него же и… о боже! Вот удовольствие иметь дело с таким… бестолко-

вым человеком, как вы!» (т. 8, с. 436). Наконец, звучит эксцентрический голос Лизаветы Прокофьевны: «Эх ты, про-

стофиля, простофиля! Все-то тебя обманывают, как… как… И не стыдно тебе ему [Гане] доверяться? Неужели ты не видишь, что он тебя кругом облапошил?» (т. 8, с. 266). И далее: «Невинный простофиля! Точно даже и не мужчина! … давеча я за тебя заступилась, сказала вслух, что дурак, потому что не идешь… (князь не приходил к Епанчиным, потому что Аглая ему запретила в письме при-

ходить к ним в дом. – О.В.) <…> Только не рассчитывала [Аглая], что так к идиоту писать нельзя, потому что буквально примет, как и вышло. <…> Ей шута надо такого, как ты, давно не видала, вот она зачем тебя просит! И я рада, рада, что она теперь тебя на зубок подымет! Того ты и стоишь!» (т. 8, с. 268).

Эксцентрика предоставляет самые широкие возможности не только для механизма внутритекстового энграммирования смыслов, но и для гомофонирования этих смыслов:

тройное повторение («Эх ты, простофиля, простофиля! …

Невинный простофиля!»), сниженная лексика, отсылаемая в направлении только избранного объекта («простофиля», «облапошил», «дурак», «идиот»), дублированный пропуск члена сравнительной конструкции («как… как…»), сгущенная восклицательность, множественность вопросительных предложений, резкое сравнение («Точно даже и не мужчи-

на!»).

70