Универсальные принципы анализа вербального искусства. Учебное пособие

стоял, смотрел и слушал, как бы все это он давно уже предчувствовал» (т. 8, с. 470). «Представляя все эти факты и отказываясь их объяснить, мы вовсе не желаем оправдать нашего героя в глазах наших читателей. Мало того, мы вполне готовы разделить и самое негодование, которое он возбудил к себе даже в друзьях своих» (т. 8, с. 479). И тем не менее князь не мог поступить иначе: его пассивное несопротивление фантастическому желанию Аглаи – скрытая активность: эта встреча нужна была именно князю, ведь именно на этой встрече невыносимое чувство жалости (любви христианской) принудит князя отказаться от любви к женщине. Этот порыв стоил князю всего земного счастья, ведь «он знал, кого он любил» (т. 8, с. 467). На отчаянный вызов На-

стасьи Филипповны: «Если сейчас не подойдет ко мне, не возьмет меня и не бросит тебя, то бери же его себе, усту-

паю, мне его не надо!..» (т. 8. с. 474) – князь ответил не как мужчина, а как христианин: «Он только видел пред собой отчаянное, безумное лицо, от которого, как проговорился он раз Аглае, у него «пронзено навсегда сердце». Он не мог более вынести и с мольбой и упреком обратился к Аглае, указывая на Настасью Филипповну:

– Разве это возможно! Ведь она… такая несчастная! <…> Чрез десять минут князь сидел подле Настасьи Филипповны, не отрываясь смотрел на нее и гладил ее по головке и по лицу обеими руками, как малое дитя» (т. 8, с. 474-

475).

В этой сцене схематическая идея притчи о Мари доведена до осязаемого совершенства. Не Настасью Филипповну предпочел князь Аглае: князь поступил как Богочеловек, и, как Богочеловек, он не мог поступить иначе.

Мнима и несопротивляемость князя желанию Наста-

сьи Филипповны обвенчаться с ним в Павловске, его сво-

бодная подчиненность чужому волеизъявлению: «Сомне-

ния нет тоже, что тут не было над ним никакого насилия (со стороны, например, Настасьи Филипповны), что Наста-

101

сья Филипповна действительно непременно пожелала скорей свадьбы и что она свадьбу выдумала, а не князь; но князь согласился свободно; даже как-то рассеяно и вроде того,

как если бы попросили у него какую-нибудь довольно обыкновенную вещь» (т. 8, с. 478).

Эта свадьба нужна была князю более, чем Настасье Филипповне. Так же, как встреча обеих героинь была для него важнее, чем для Аглаи.

Мишурный, карнавальный характер свадьбы с Настасьей Филипповной очевиден, и итог ее ясен не только князю: Настасья Филипповна должна убежать с Рогожиным. Князь был и останется рыцарем и девственником. Эта свадьба для князя не значима, поэтому он и «согласился свободно». Это поняла Настасья Филипповна и этого не поняла Аглая. Поэтому Настасья Филипповна убежала с Рогожиным, а Аглая не смогла простить князя.

В этом свободном покорении князя чужому «я» более всего самоволения, заданного устремления к предельному проявлению себя как Богочеловека.

Итак, сюжет стремится предоставить своему герою максимум встреч с максимумом характеров, а князь стремится не упустить ни одной из предоставляемых ему возможностей, чтобы успеть предельно проявить себя как «положительно прекрасного человека». Такова суть взаимоотношений главного героя романа «Идиот» с сюжетом этого романа.

Совсем иные отношения выстраиваются между Николаем Ставрогиным и сюжетной линией «Бесов». Закон мак-

симальной импликации, многократно блокирующий доступ к смыслам, закодированным в образе Ставрогина, обусловливает создание механизма сюжетного торможения раскрытия «тайны» героя.

Где тайна, там и попытки ее разгадать. Поэтому сюжет должен строиться, во-первых, по принципу усугубления тайны, а, во-вторых, по принципу постоянного поиска ее разрешения. Как совместить эти два подхода, чтобы удержать

102

внимание читателя, не злоупотребляя им? – Необходимо направить читателя по ложному следу: по пути разгадывания подставных, ложных тайн. Так, набор ложных тайн становится основной опорой механизма сюжетного торможения раскрытия тайны подлинной.

Колоссальный дефицит информации о главном герое «Бесов» напряженно ощутим на протяжении всего романного действия. Каждая новая доля информации, даже значительная, лишь растравляет интерес, но не удовлетворяет его. Мы видим пробуксовывание сюжетного хода: виток сюжета, ведущий будто бы к раскрытию тайны, прокручивается вхолостую и соскальзывает на исходную позицию: на таинственность Ставрогина и наш неудовлетворенный интерес. Но тормозится разгадка не только истинной тайны, так и остающейся тайной на сюжетном уровне. Тормозится даже обещанная разгадка лжетайны. Таким образом, лжетайна далеко не сразу обнаруживает свой провокационный характер, поддерживая иллюзию своей истинности. Вопрос о сумасшествии главного героя (Болен Ставрогин или нет?), отношения с Хромоножкой (Правда ли, что Хромоножка – жена Ставрогина?), отношения с Лизой, отношения с Дашей – таковы основные подставные тайны, уводящие читателя от тайны действительной, – от воплощенной в герое «Бесов» идеи раздвоения образа Богочеловека.

Посмотрим, как удается автору, поддерживая в читателе постоянный интерес, не удовлетворять его.

Первое, что предлагается читателю, жаждущему ясности, – усомниться в психическом здоровье Ставрогина. Таким незамысловатым образом можно объяснить сразу три истории: почему Ставрогин протащил за нос Гаганова, почему поцеловал жену Липутина и, наконец, почему укусил за ухо губернатора.

Изучающие роман психоаналитики решают вопрос о сумасшествии Ставрогина положительно: болен. Более того:

103

последователи З. Фрейда уточняют диагноз – кататоническая шизофрения: у Ставрогина «характерная для кататоника недоступность, которая лишает совершенно возможности найти какие-либо связующие нити для взаимообщения с его духовным миром» (Аменицкий, 1915, с. 6-7), «он остается всегда как бы бесчувственным, лишенным способности к нормальной эмотивной реакции» (Аменицкий, 1915, с. 9). Самая смерть героя становится для специалистов по психоанализу еще одним доказательством болезни Ставрогина: «Так именно кончают жизнь многие шизофреники под гнетом неожиданно охватывающего их ощущения пустоты душевной и обычно еще в том периоде болезни, пока сознание безысходности своего душевного состояния не утратило известной степени остроты» (Аменицкий, 1915, с. 12).

Мнение психиатров о герое Достоевского – классический пример действия механизма мнемы: читая «Бесов», специалисты по психоанализу лишь объективировали элементы своей собственной мнемы. Наша задача, – преодоле-

вая закон разнопонимания, увидеть конструктивное значение предположения о сумасшествии в общем романа.

Это значение мы определяем как преднамеренную временную дезинформацию читателя: болезнь и есть

«тайна» Ставрогина.

Однако, как уже говорилось, любая дезориентация имеет в романе достаточно сложную линию развития, далеко не прямолинейную: чтобы заинтриговать читателя, надо заставить его сомневаться в истинности предлагаемого разрешения подставной тайны. Обсуждение болезни Ставрогина выстраивается на чередовании прямо противоположных по этому поводу мнений: «болен» – «не болен». В конце концов, тезис и антитезис приводятся в состояние неустойчивого равновесия. Неустойчивое равновесие двух взаимоисключающих друг друга утверждений – беспроигрышный прием, позволяющий поддерживать в читателе мучительное ощущение невозможности найти однозначный ответ:

104

(4)но продержались недолго скептики,

(т. 8, с. 43).

(5)Все приняли его, по-види-

105

Мы видим, что каждый фрагмент текста, разрешающий вопрос о болезни Николая Всеволодовича, проникнут взаимоисключающими предположениями и утверждениями. Нередко высказывание одного персонажа, «повторенное» голосом другого героя, обретает прямо противоположное значение. Приведем пример.

Варвара Петровна спрашивает Липутина: «Николай Всеволодович испытал в жизни некоторые несчастья и многие перевороты. Все это, говорит, могло повлиять на на-

строение ума его. Разумеется, говорит, я не говорю про

помешательство, этого никогда быть не может! (твердо и с гордостью высказано). Но могло быть нечто странное, особенное, некоторый оборот мыслей, наклонность к некоторому особому воззрению <…>» (т. 10, с. 80). Этот вопрос

106

Варвары Петровны, в котором она усиленно отрицает сумасшествие Ставрогина, Липутин цитирует дословно, но обрамляет своими репликами: «Вдруг призвали [Варвара Пет-

ровна] меня [Липутина] и спрашивают «конфиденциально»: как я думаю в собственном мнении: помешан ли Николай Всеволодович или в своем уме?» (т. 10, с. 80). И далее Липутин продолжает: «Вчера вечером, под влиянием разговора у Варвары Петровны <…>, обратился я к Алексею Нилычу [Кириллову] с отдаленным вопросом: вы, говорю, в Петербурге еще прежде знали Николая Всеволодовича; как вы, говорю, его находите относительно ума и способностей? Они и отвечают этак лаконически, по их манере, что, дескать, тонкого ума и со здравым суждением, говорят, человек. А не заметили ли вы в течение лет, говорю, некоторого, говорю, как бы уклонения идей, или особенного оборота мыслей, или некоторого, говорю, как бы, сказать, помешательства? Одним словом, повторяю вопрос самой Варвары Петровны. Представьте же себе: Алексей Нилыч вдруг задумались и сморщились вот точно так, как теперь: «Да, говорят, мне иногда казалось нечто странное». Заметьте при этом, что уж если Алексею Нилычу могло показаться нечто странное, то что же на самом деле может оказаться, а?» (т. 10,

с. 82). Итак, Липутин с самого начала извращает вопрос Варвары Петровны, не скрывая в дальнейшем его начальной формулировки, в которой помешательство Ставрогина категорически отвергается. В этом искажении вопроса генеральши Ставрогиной и заключается тот ответ, который мыслится Липутиным, но прямо им не высказывается. И наконец, Липутин задает «вопрос» Варвары Петровны Кириллову, делая контекстуальными синонимами те положения, которые сама Варвара Петровна противопоставляла («уклонение идей» – «особенный оборот мыслей» – «некоторое помешетельст-

во». Такой переход антонимов в синонимы, и наоборот,

возникает каждый раз, когда персонажами романа обсу-

ждается Ставрогин. Такая особенность семантического уст-

107

роения романа делает образ главного героя сюжетно непостижимым.

Заключительные слова романа вернут читателя к вопросу о сумасшествии главного героя: «Наши медики по вскрытии трупа совершенно и настойчиво отвергли поме-

шательство» (т. 10, с. 516). Теперь «вопрос» о сумасшествии решается безусловно однозначно и именно так, чтобы ничего не объяснить: отрицание помешательства – указа-

ние на то, что «тайна» Ставрогина зашифрована на другом, более глубоком уровне, чем сюжет. Посмотрим, как формируется еще одна ложная тайна, интригующая читателя, пожалуй, более всего. Оставив неудовлетворенным любопытство читателя по поводу Ставрогина-и-Лизы, Ставроги- на-и-Даши, роман предлагает очередную загадку: что-то связывает Ставрогина с капитаном Лебядкиным и его больной сестрой Марией Тимофеевной. Постепенно все неясные намеки и осторожные недомолвки сходятся в одну точку, в один вопрос: «Правда ли, что Хромоножка – законная жена Ставрогина?» Законный читательский интерес в конце концов удовлетворяется: «Да, это правда», – однако путь к этому ответу очень сложен. Перипетии, связанные с доказательством самого факта брака, занимают читателя на большей части повествования. Правда, брак героя окажется в итоге очередной подставной тайной, разгадав которую, мы не только не приблизимся к пониманию Ставрогина, но еще более отдалимся от него: наших «почему?» станет больше. Брак главного героя с Хромоножкой – факт, ничего не объясняющий, а только констатирующий (впрочем, как и за-

ключение врачей о здравости рассудка Ставрогина). Тем не менее таинственность взаимоотношений Ставрогина и Хромоножки постоянно усугубляется, вокруг нагнетаются романные и читательские страсти. Эта таинственность виртуозно поддерживает внешнюю интригу и растравляет читательское любопытство.

108

Представим механизм нагнетения этой лжетайны. Первый шаг направлен на формирование ложного убеждения. Правда, если мы уже почувствовали алгоритм художественного метода Достоевского, мы можем предположить, что опровержение факта приведет к опровержению самого опро-

вержения: «Да чего уж тут: вот только будь эта mademoiselle Лебядкина, которую секут кнутьями, не сумасшедшая и не кривоногая, так, ей-богу, подумал бы, что она-то и есть жертва страстей нашего генерала и что от этого самого и пострадал капитан Лебядкин «в своем фамильном достоинстве», как он сам выражается. Только разве вкусу их изящному противоречит, да для них и то не беда. Вся-

кая ягодка в ход идет, только чтобы попалась под известное их настроение» (слова Липутина, т. 10, с. 84).

Отрицание возможности даже незаконной связи есть двойное отрицание возможности законного брака (допущение же незаконной связи Ставрогина с Хромоножкой звучит в реплике Липутина полемически, с целью спровоцировать Степана Трофимовича («Всякая ягодка в ход идет, только чтобы попалась под известное их настроение»). Но стоит появиться отрицанию, как тут же это отрицание подвергается сомнению: капитан Лебядкин почему-то получает деньги от Ставрогина (т. 10, с. 84-85) и, как мы узнали еще раньше,

«себя от Николая Всеволодовича обиженным почитает»

(т. 10, с. 83). Чуть дальше хроникер спешит предотвратить еще никем не высказанное подозрение в супружестве: «<…>

действительно сестра Лебядкина <…> могла быть когдато какой-нибудь жертвой Nicolas в загадочную пору его жизни, как выражался Липутин, и что очень может быть, что Лебядкин почему-нибудь получает с Nicolas деньги, но вот и все» (т. 10, с. 99).

Это «вот и все» звучит отнюдь не завершающе. Напротив. Сомнение усиливается. Напряжение возрастает. На-

меки на тайное знание формируются многосубъектно,

разными героями романа. Удвоение ситуации, диалоги ме-

109

жду Шатовым и Хромоножкой и между Шатовым и Лебядкиным с характерным резким обрывом, – особая забота автора о закреплении возникающего подозрения.

Вот первый диалог:

«– Знаешь, Шатушка, я сон какой видела: приходит он ко мне, манит меня, выкликает: «Кошечка, говорит, моя, кошечка, выйди ко мне!» Вот я “кошечке”-то пуще всего

иобрадовалась: любит, думаю.

–Может, и наяву придет, – вполголоса пробормотал

Шатов.

–Нет, Шатушка, это уж сон… не прийти ему наяву.

…Ох, Шатушка, Шатушка, дорогой ты мой, что ты никогда меня ни о чем не спросишь?

–Да ведь не скажешь, оттого и не спрашиваю.

–Не скажу, не скажу, хоть зарежь меня, не скажу, – быстро подхватила она, – жги меня, не скажу. И сколько бы я ни терпела, ничего не скажу, не узнают люди! <...> А попросил бы, может, и сказала бы; может, и сказала бы! – восторженно повторила она. – Почему не попросишь? По-

проси, попроси меня хорошенько, Шатушка, может я тебе и скажу: умоли меня, Шатушка, так чтоб я сама согласилась… Шатушка, Шатушка!

Но Шатушка молчал; с минуту продолжалось общее молчание. Слезы тихо текли по ее набеленным щекам…»

(т. 10, с. 117-118).

А вот другой диалог, диалог-дублер. Шатов говорит с капитаном Лебядкиным через запертую дверь:

« – Отвори же! Понимаешь ли ты, что есть нечто высшее, чем драка… между человечеством; есть минуты блага-а- родного лица… Шатов, я добр; я прощу тебя… Шатов, к черту прокламации, а?

Молчание.

–Понимаешь ли ты, осел, что я влюблен, я фрак купил, посмотри, фрак любви, пятнадцать целковых; капитанская

110