Универсальные принципы анализа вербального искусства. Учебное пособие

Г л а в а 2

ВЕРИФИКАЦИИ

Смыслы: закрепление в тексте и взаимокорректировка

Перейдем к практике. Ведь именно практика в теории познания признается основой и критерием истины. В фокусе нашего интереса – романы Достоевского: «Идиот» и «Бесы». Начнем с романа хронологически первого, с «Идиота».

Понимание образа главного героя романа, князя Льва Николаевича Мышкина, корректируется автором целой парадигмой символов, которые ранее мы назвали «готовыми»: Иисус Христос – Дон Кихот – Рыцарь Бедный. Бесспорно определяющее положение в этой парадигме займет символ Богочеловека. В этой части рассуждений мы совпадаем едва ли не со всеми исследователями, обращавшимися к творчеству Достоевского. Однако сразу же за этим общим утверждением начинаются расхождения.

Одна из самых существенных герменевтических ошибок совершается обычно тогда, когда начинают сравниваемое отождествлять со сравнивающим. Образ князя Мышкина не может и не должен быть смысловой калькой с новозаветного Прообраза. Если бы он был калькой, не было бы никакого смысла в его создании, не было бы того внутреннего беспокойства, называемого вдохновением, которое заставило художника искать адекватного воплощения тревожащей его

41

идеи. Художественное произведение – всегда сказуемое к новой, непознанной еще идее. Найдем принцип той смысловой трансформации Лика Богочеловека, которая осуществляется в образе князя Мышкина, – приблизимся к пониманию романа. Наша задача – увидеть общее и различное.

Учительство – один из наиболее существенных признаков Иисуса Христа. Первый раз Богочеловек явился лю-

дям как Учитель: «И Он отверзши уста Свои, учил их, го-

воря <…>» (Евангелие от Матфея, гл. 5, ст. 2). Как учитель является и князь Мышкин:

«– Это все философия, – заметила Аделаида, – вы философ и нас приехали поучать.

– Вы, может, и правы, – улыбнулся князь, – я действительно, пожалуй, философ, и кто знает, может, и в са-

мом деле мысль имею поучать… Это может быть; пра-

во, может быть» (Достоевский, 1973, т. 8*, с. 51).

Все неслучайно в этом фрагменте. Идея учительства, едва появившись, сразу закрепляется. Закрепляется развернутым повторением князем реплики Аделаиды. С усиленным подтверждением истинности ее высказывания, оттененным глубокой предшествующей паузой, выраженной многоточи-

ем: «…Это может быть; право, может быть». Так – соз-

нательно или подсознательно – автор закрепляет наиболее важные для понимания смыслы на самых низших этажах формы.

Предположение Аделаиды о том, что князь «приехал поучать» усиливает и следующее замечание князя, обращен-

ное к сестрам Епанчиным: «Вы не сердитесь на меня за что-

нибудь? <…> Да вот, что я все как будто учу <…>» (т. 8,

с. 53).

Однако наиболее интенсивно идея учительства возобновляется в притче о Мари: «Я не то чтоб учил их (детей. –

О.В.), о нет, там для этого был школьный учитель, Жюль

* Далее в тексте указывается только номер тома и страницы).

42

Тибо; я, пожалуй, и учил их, но я больше так был с ними, и все мои четыре года так и прошли <…> Потом я стал им говорить, говорил каждый день, когда только мог» (т. 8,

с. 57, 60). Мы видим, как за счет повторения одного и того же слова, значение которого постепенно обогащается («я не то чтоб учил» – «я, пожалуй, и учил»), князь Мышкин подчеркивает отличие своего Учительства от учительства Тибо, и только после этого уточнения происходит дальнейшее усиление крайне важной для понимания образа Идиота идеи – идеи учительства: повторяется в значении ‘учить’ слово «говорить» с градацией уточнений («каждый день», «когда только мог»), сопровождаемой возрастанием интонационного напряжения.

Образ князя принимает от Евангельского Прообраза не только саму идею учительства, но и учение свое он стремится выразить в композиционных формах философии Христа – князь Мышкин начинает учить притчами (правда, Христос, в отличие от героя Достоевского, никогда не был действующим лицом своих притч). Эта композиционная особенность слова героя, существенная для соотнесения образа князя с образом Мессии, могла бы остаться в тени, если бы была молчаливо принята другими персонажами. Однако она закрепляется дополнительно, антиприемом непонимания:

«<…> все ждали, что он будет продолжать и выведет заключение <…>.

– Вы очень обрывисты, – заметила Александра, – вы, князь, верно хотели вывести, что ни одного мгновения на копейки ценить нельзя, и иногда пять минут дороже сокро-

вища» (т. 8, с. 52-53).

Так притчевость ошибочно была понята как обрывистость (и князь отказывается от нее как от единственной формы представления своей философии), но именно благодаря этой непонятости персонажами романа она становится понятной читателю.

43

Дело и деятельность. Учительство – неотъемлемая часть дела и деятельности Христа. Он вышел к людям с заданной целью. Призванность осознается и князем Мышки-

ным: «<…> теперь я к людям иду <…>. Я положил исполнить свое дело честно и твердо» (т. 8, с. 64). Призванность князя отмечается и другим персонажем, Евгением Павловичем Радомским, закрепляясь таким образом и на композици-

онном уровне: «Вы <…> явились с первым пылом жажды деятельности, так сказать, набросились на деятель-

ность!» (т. 8, с. 481).

Подвиг жизни. Дело и деятельность князя не исчерпываются его стремлением донести до окружающих свою философию. Князь, уподобляясь Богочеловеку, намерен осуществить подвиг жизни. Мотив подвига жизни появляется в романе дважды, а значит, закрепляется композиционно. Более того: в каждом отдельном случае используются средства внутриситуационного усиления. Так текст не только порождает энграммы в психике читателя, но и заботится об усилении этих энграмм.

Всцене знакомства Мышкина с генеральшей и дочерьми Епанчиными идея подвига жизни интенсифицируется с помощью торможения диалога уточняющим переспросом. Применяются здесь и интонационные средства усиления смысла – князь выдерживает паузу (выраженную многоточием), которая придает его ответу особую, тщательно обдуманную весомость:

«– То есть вы думаете, что умнее всех проживете? – сказала Аглая.

– Да, мне и это иногда думалось.

– И думается?

– И… думается, – отвечал князь <…>» (с. 53).

Всцене посещения больного князя после первого припадка эпилепсии семейством Епанчиных идея подвига жизни закрепляется пересмешкой. Этот крайне характерный для романов Достоевского антиприем позволяет создать двой-

44

ную резонацию в отношении многих смыслов, формирующих образ князя Мышкина. Пересмешка не уничтожает пересмеиваемые смыслы. Напротив: она обостряет их восприятие, заставляет читателя обратить на эти смыслы внимание, формирует – наряду с другими способами внутритекстового энграфирования – болевые точки доминантного образа, те частные раздражители, по которым в психике читателя можем быть возобновлена доминанта всего текста. В эпизоде, о котором идет речь, пересмешка осуществляется голосом Лизаветы Прокофьевны:

«– <…> Я сначала не понимала и смеялась, а теперь люблю «рыцаря бедного», а главное, уважаю его подвиги.

Так кончила Аглая.

– Ну, дурак какой-нибудь и он, и его подвиги! – решила генеральша» (т. 8, с. 207).

Бескомпромиссная истина. Другим важнейшим при-

знаком князя, совпадающим с Ликом Спасителя, станет стремление обнаружить бескомпромиссную истину: «Христианство есть религия распятой правды, правды, поруганной миром видимых, насилующих вещей» (Бердяев, 1989, с. 197). Идея правды обрастает в романе широким спектром контекстуальных синонимов. Трижды эту идею подчеркивает сам князь:

●в притче о Мари: «Я им (детям. – О.В.) все говорил,

ничего от них не утаивал» (т. 8, с. 57);

●в беседе с сестрами и генеральшей Епанчиными: «На первый случай я положил быть со всеми вежливым и от-

кровенным <…>» (т. 8, с. 64);

●в разговоре с Рогожиным: «Говорю тебе истинную правду. <…> Ты сам знаешь, что я тебя не обманываю, потому что всегда был откровенен с тобой. Своих мыслей об этом я от тебя никогда не скрывал <…>» (т. 8, с. 173).

Предельной напряженности эта идея достигает за счет усиления другими голосами. Она поддерживается:

45

●голосом Келлера: «Ибо ему нужны не блеск, не богатство и даже не почесть, – а только истина!» (т. 8,

с. 486);

●голосом Ипполита: «<…> он никогда не лжет

<…>» (т. 8, с. 321);

●голосом Рогожина: «<…> знаю, что ты меня не об-

манывал никогда и впредь не обманешь <…>» (т. 8, с. 302);

●голосом Радомского: «<…> вы человек бесподоб-

нейший, то есть не лгущий на каждом шагу, а может быть, и совсем <…>» (т. 8, с. 307)

и голосами других героев.

Всепроникающее знание. Подобно Богочеловеку,

князь обладает всепроникающим знанием: «Еще князь Мышкин <…> наделяется необыкновенной способностью к предугадыванию, почти граничащей с ясновидением» (Шестов, 1922, с. 73). Знание князя проявляется в его способности читать чужие мысли, видеть чужие сны, предвидеть развитие событий. Так, князь «угадал», что Ипполиту снятся плохие сны, и предсказал, что в Павловске его сны переменятся:

«Удивило меня очень, почему князь так угадал давеча, что я вижу «дурные сны»; он сказал буквально, что в Павловске «мое волнение и сны (выделено автором. – О.В.)» переменят-

ся. И почему же сны? Он или медик, или в самом деле необыкновенного ума и может очень многое угадывать»

(т. 8, с. 323). Это фрагмент из исповеди Ипполита. Чтобы читатель не оставил незамеченным значимый смысл, этот смысл повторяется: Ипполит задает сам себе вопрос и тут же на него отвечает. К акцентному смыслу автор привлекает внимание читателя и графически: слово «сны» выделяется курсивом.

Это же свойство князя обнаруживается и в других сценах – происходит композиционное усиление смысла. Так писатель воздействует на текст и – через текст – на читателя.

Князь читает мысли Келлера: «Может быть, денег за-

нять хотели? – подсказал князь <…>» (т. 8, с. 258). Реакция

46

Келлера работает на дополнительное, внутриситуационное,

напряжение смысла: «Ну, вот этим-то вы и сбиваете человека с последнего панталыку! Да помилуйте, князь: то уж такое простодушие, такая невинность, каких и в золотом веке не слыхано, и вдруг в то же время насквозь человека

пронзаете, как стрела, такою глубочайшею психологией наблюдения» (т. 8, с. 258).

С такою же проницательностью подсказывает князь Лизавете Прокофьевне ее реплику: «Но все-таки вам бы очень хотелось узнать, как мы встретились сегодня с Аглаей Ивановной? – весьма спокойно докончил князь» (т. 8, с. 365).

Всепроникающее знание князя позволяет ему предвидеть поведение других героев: князь «угадывает» истерику Ипполита после «стыда и раскаянья»: «Ну, вот этого я и бо-

ялся! – воскликнул князь. – Так и должно было быть!» До-

минантный смысл – сознательно или подсознательно значимый для автора – тут же закрепляется голосом другого героя,

Лебедева: «<…> “Так и должно было быть”! Ай да князь! Насквозь прочитал <…>» (т. 8, с. 249).

Наделенный необыкновенной проницательностью, князь может определять сущность человека по лицу: он «угадал» лица сестер Епанчиных, лицо Лизаветы Прокофьевны, лицо Настасьи Филипповны, лицо Бурковского.

Князь сам говорит о себе: «<…> хорош я угадчик? Са-

ми же вы (сестры Епанчины. – О.В.) меня за угадчика счи-

таете» (т. 8, с. 65). На своем знании князь настаивает: «И я

их (сестер. – О.В.) лица знаю, – сказал князь, особенно ударяя на свои слова» (т. 8, с. 57).

«Угадывание» князем лица Настасьи Филипповны станет не только еще одним фактом композиционного усиления смысла знания, но и само по себе окажется композиционно значимым. Князь «угадал» лицо Настасьи Филипповны сначала по портрету (об этом несколько позже), а потом при «личной» встрече на квартире у Иволгиных:

47

«– А вам разве не стыдно! Разве вы такая, какою теперь представлялись. Да может ли это быть! <…>

–Я ведь и в самом деле не такая, он угадал <…>»

(т. 8, с. 99-100).

Однако весь пафос знания князя состоит в том, что знание это, с прагматической точки зрения, бесполезно. Эта прагматическая бесполезность знания князя с предельной эмоциональной силой выражена в восклицании Лизаветы Прокофьевны «Знать и доверяться!»:

«– Я хорошо знаю, что он [Ганя] меня иногда обманывает, <…> и он знает, что я знаю <…>.

–Знать и доверяться!» (т. 8, с. 266).

Знает князь, чем обернется его речь на вечере у Епанчиных, но все-таки решается говорить. «Действительное» развитие романных событий предваряется видениями героя. Уже в вещем полубреду перед вечером у Епанчиных князь

«знал, что не надо говорить» (т. 8, с. 437). И на званом вечере у Епанчиных свой монолог князь начнет почти с манифестации прагматической бесполезности своего знания:

«Я знаю, что мне лучше сидеть и молчать» (т. 8, с. 458). И взгляд у князя – «скорбный, строгий и проницаю-

щий» (т. 8, с. 138).

Можно ли говорить о совпадении смысла всепроникающего знания, оказывающегося бесполезным прагматически, со смыслами, порождаемыми текстом Евангелия? Богочеловек знал, что Его предаст ученик, и не предотвратил предательства: «<…> истинно говорю вам, что один из вас предаст Меня» (Евангелие от Матфея, гл. 26, ст. 21). Знает Богочеловек и то, как закончится Его земная жизнь: «<…> через два дня будет Пасха, и Сын Человеческий предан будет на распятии» (Евангелие от Матфея, гл. 26, ст. 2).

Можем ли мы позволить себе такие аналогии? Наверное, можем, если сохраним в поле зрения целое: все другие смыслы, работающие на поддержание содержательного пересечения образа князя Мышкина с образом Спасителя. Не

48

было бы этой множественной смысловой поддержки, аналогия сразу же оказалась бы надуманной.

Рыцарство. Этот смысл оказывается столь значимым в содержательной структуре образа князя Мышкина, что автор подключает к формированию этого смысла сразу два «готовых» символа – Рыцаря Бедного и Дон Кихота.

Лев Николаевич Мышкин – князь, рыцарь. Что значит это княжество, это рыцарство? Почему мы связываем это свойство героя Достоевского с образом Богочеловека? «Что такое “Рыцарь”? Наследник по крови, лучших, первых, избранных, желающий сделаться наследником не только по крови, но и по духу, не только потомком, но и предком. Рыцарство не поняло, но почуяло, что значит это слово Христа, полное высшим новым “аристократизмом”: много званых, мало избранных» (Мережковский, 1909, с. 17).

Все, что связано с княжеским титулом героя Достоевского, лишено какой бы то ни было случайности. Князь Лев Николаевич «знал свою родословную довольно хорошо»

(т. 8, с. 47) и «сам» придавал своему рыцарскому происхождению символическое значение: «Возвращаясь сюда, в Пе-

тербург, я дал себе слово непременно увидеть наших пер-

вых людей, старших, исконных, к которым сам принадлежу, между которыми сам из первых по роду. Ведь я теперь с такими же князьями, как сам, сижу, ведь так?» (с. 456). И тут же новый повтор, новое усиление смысла:

«Я ведь сам князь исконный и с князьями сижу» (с. 458).

Наконец, подразумеваемый смысл княжества окончательно проясняется: «Зачем исчезать и уступать другим место, когда можно остаться передовыми и старшими? Будем передовыми, так будем и старшими. Станем слугами, чтоб быть старшинами» (с. 458). Последняя реплика входит в прямое взаимодействие со словами Христа: «<…> кто унижает себя, тот возвысится» (Евангелие от Матфея гл. 23,

ст. 12).

49

Княжеский титул – бесспорное свидетельство избранничества. В «Бесах», следующем романе Достоевского, символическое значение княжества продолжает набирать силу:

«– <…> Не таков мой князь! – гордо и торжественно подняла она [Хромоножка] голову.

Его [Ставрогина] будто осенило.

–С чего вы меня князем зовете и… за кого принимаете? – быстро спросил он.

–Как? Разве вы не князь?

–Никогда им и не был.

–Господи! – всплеснула она руками, – всего от врагов его ожидала, но такой дерзости – никогда!» (т. 8, с. 218).

Избранничество будет противоположено самозванству. Появление в тексте «готовых» символов – знак особого внимания автора к воспроизводимым смыслам. Единичное появление символа Дон Кихота в «Идиоте» и многократное возобновление символа Рыцаря Бедного – ведущего регулятора в понимании образа князя Мышкина поддерживают идею рыцарства. «Готовый» символ Рыцаря Бедного воспроизводится на протяжении всего романного действия голосами самых разных героев: голосом Коли Птицына (т. 8, с. 205, 283), Аглаи (т. 8, с. 205, 206, 207, 209, 360), Аделаиды и князя Щ. (т. 8, с. 205), Гани (т. 8, с. 234), Радомского (т. 8,

с. 481). Беспрецедентное полиситуационное и полисубъектное утверждение смысла.

К представлению о рыцарстве примкнет и понятие благородства, поддерживаемое репликами Гани (т. 8, с. 104), старого учителя (т. 8, с. 119), Келлера (т. 8, с. 486). Благородство князя Мышкина будет многократно усиливаться пересмешкой в нескольких сценах, голосами нескольких героев: генерала Иволгина (т. 8, с. 403, 404), Лебедева (т. 8, с. 409), Ипполита (т. 8, с. 432). Вот только один пример: Ипполит сообщил князю, что Ганя «подкапывается» под него, стремится вернуть себе расположение Аглаи:

50