Смыслы в истории. Исследования по истории веры, познания, культуры. Монография

Итак, рабство синонимично смерти73; противление раб ству как смерти знаменует собой рубеж неподлинной и подлинно человеческой реальности, рубеж пассивного погружения в социальную эмпирику и пророческой оду хотворенности как некоей смутной, нечеткой, рискован ной, но долговременной и насущной стратегии человече ской свободы, рубеж деградации и Искупления, рубеж жизни потерянной и жизни обретенной74. Согласно пред писаниям Ветхого Завета, иудей, находясь в рабах у иудея, подлежит освобождению (причем с материальной поддержкой) на седьмой год рабства; иудей, находясь в рабах у иноплеменника, подлежит (в принципе) выкупу единоверцами; иноплеменник, находясь в рабах у иудея, должен иметь минимум гарантий жизни, здоровья и достоинства (в том числе субботний отдых, право участво вать вместе с хозяевами в праздниках Седмиц и Кущей75, право – по вере – присоединяться к израильскому народу и тем самым преодолевать свой рабский статус76). Разуме ется, что в ходе территориальной и социально государ ственной стабилизации древнего Израиля в этом обществе стали выстраиваться естественные для любого из тради ционных обществ субэтнические и полукастовые внутрен ние барьеры, однако почти утратившие свой смысл после разрушения Второго Храма и наступления безусловно диаспорного существования77.

Рабству попущено в истории, но – в конечном счете – Сам Господь (причем через историю Израиля и его тек стов) противостоит рабскому мiропорядку в падшем чело вечестве:

73Позднее эта тема разовьется в пасхальной и евхаристической мистике христианства.

74См.: J.!J. Waardenburg. «Leben verlieren» oder «Leben gewinnen» als Alternative in prophetischen Religionen // Leben und Tod in den Religionen: Symbol und Wirklichkeit. Hrsg. v. G. Stephenson.– Darmstadt: Wiss. Buchges ellsch., 1985.

75Швуот и Суккот.

76Исх / Шмот 12:43–44.

77См.: Fishbane S. The Case of the Modified Mamzer in Early Rabbinic Texts // Материалы Одиннадцатой ежегодной международной конференции по иудаике. Ч. 2. – М.: Cэфер, 2004, с. 44–56.

Если спросит тебя сын /…/, скажешь тогда сыну своему:

«Рабами были мы у фараона в Египте, но вывел нас из Египта Господь рукою могучею /…/»78

Как считает семитолог из Принстонского университета, афро американский раввин Ephraim Isaac, сама библей ская антитеза свободы и рабства оказалась в истории Западной цивилизации как бы духовно нравственной бом бой замедленного действия под всем институтом рабства и предпосылкой пророческого сознания среди самих рабов. Рабби Эфраим пишет в этой связи: «Как не манипулируй библейским текстом, во зло или во благо, самым важным для них – рабов – оказался образ Моисея и то, как народ Израилев одержал победу над египтянами. Песни, которые пели рабы79, сказки, которые они слагали, вдохновлялись историей Исхода»80.

Действительно, как замечает польский библеист, нарра тив Исхода поневоле ставит каждого, кто относит себя к библейской традиции, в положение внутренней солидарно сти с теми, кто порабощен и обездолен81. Другое дело, сколь искрення и продумана или же сколь демагогична эта соли дарность и где грань между творческим синдромом состра дания и свободы и заново порабощающим синдромом отмщения и злорадства. Но это – уже особый разговор…

*

Сюжет свободы и рабства (в откровенных и прикровен ных формах последнего) как был, так и остается централь ным среди сюжетов всечеловеческой саги. Рабство у бес чинной власти, у бесчинных экономических интересов, у зарвавшихся институций, у фантомов коллективного соз

78Втор / Дварим 6:20–21. Эти слова входят в чинопоследование иудейской Пасхи и поныне.

79Nota bene. Невозможно представить себе историю афро американского самосознания без спиричуэла на тему Исхода –«Let My People Go (Отпусти мой народ)!» (Исх / Шмот 5:1). Мiр знает этот спиричуэл в исполнениях Мариан Андерсон, Пола Робсона и Луиса Армстронга.

80Исаак Э. Рабство и права человека в Ветхом Завете // Библия и Консти туция. Сб. статей. – М.: Белые альвы, 1998, с. 140.

81См.: ks. M. Czajkowski. Obcy w Biblii // Wi z.1 W wa. 1995. R. 38. № 2, s. 135.

III. Средние века:

становление цивилизационного лика Европы

Позволю себе начать с некоторого извинения. Написа ние и обнародование такого текста, касающегося смысло вых, ценностных и институциональных предпосылок Европейской цивилизации, вне всякого сомнения, есть акт предерзкий и непрофессиональный. Востоковед, парал лельно занимающийся древностями и нынешней глобаль ной проблематикой, – что может он знать о цивилизацион ном становлении Европы в эпоху Средневековья? Да почти что ничего. Но он знает нечто свое и особое, что, может быть, не всегда подвластно профессиональной компетен ции историка европеиста. Знает, что именно постсредневе ковая Европа и как раз во многом опирающаяся на свое средневековое наследие, пусть даже переосмысленное и преобразованное, во многом определила весь комплекс мiровых процессов последних пяти столетий. Процессов, в ходе которых сложились предпосылки и нынешней гло бальной динамики. Так что вынесенный в заголовок сюжет будет рассмотрен в некоей условной «оптике» вос токоведного знания.

В свете сказанного допустимы, по крайней мере, три предварительных суждения.

Первое. Может быть, ранние процессы становления Западной цивилизации, увиденные глазами востоковеда, позволят удержать и усилить некоторые глобальные акценты познания Европы.

Второе. Такой подход небесполезен для осознания столь важной для работы над цивилизационной теорией проблемы относительной открытости истории конкрет ных культурно исторических массивов по отношению к истории человеческого Универсума. В частности, и осозна ния столь важной для историографии и для самой жизни проблемы европейских предпосылок нынешнего глобаль ного мiра.

Третье. Считая Славяно балканский ареал неотъемле мой частью цивилизационного пространства Европы, я всё же воспринимаю Западную Европу как историческую сердцевину этого пространства. На мой взгляд, такое

допущение особенно важно для понимания ранних стадий цивилизационной истории Европы.

А некий общий итог этих трех предуведомлений можно было бы сформулировать следующим образом.

Напряженная духовная жизнь высокоразвитых «осе вых» цивилизаций Востока – не только порождение и невольная апология социокультурных издержек «азиат ского способа производства», но и их компенсация: обосно вание некоторого поля внутренней свободы и внутреннего человеческого самостояния (мистического, пророческого, эстетического) в жестко регулируемом обществе. Здесь – один из важнейших источников религиозной и революци онной динамики последующего мiра1.

Но исторически, лишь Европа сумела дать не только некоторую духовную санкцию, но и институциональное оформление этой некоторой взлелеянной на Востоке, но всерьез не удержанной Востоком интуиции человеческо го самостояния и свободы. Той самой свободы, которая, согласно Бенедетто Кроче, не может быть изъяснена иначе как из самое себя и оказывается основным экспли кативным понятием истории. С кровью, с недопонима нием, со всяческим духовным косноязычием, она, как некий тойнбианский «Challenge (духовный Вызов)», воз вращается ныне к своим ориентальным цивилиза ционным и духовным изначалиям. И этот вызов крайне трудно не только что принять, но даже и понять, осмы слить. И эта боль непонимания неприятия оказывается разрушительной и для нашего своеобразного, российс кого (восточного) фланга самоWй большой цивилизации Европы.

***

Так что предлагаемый вашему вниманию почти что конспективный текст – ни в коей мере не оригинальное исследование. Ибо если оно и опирается на какие то исто рические источники, то разве что на источники по исто рии философии, религии и искусства европейского Сред невековья. Разумеется, это необходимая часть историко

1 Это одна из центральных тем поздних трудов Шмуэля Ноаха Айзенш тадта.

цивилизационного исследования. Но – вопиюще недо статочная. Привлекая данные по истории социально эко номической, по истории языков, технологии, повседнев ности и быта, я вынужден опираться, беря их почти что на веру, на материалы мiровой и отечественной историо графии. Всё это, повторяю, есть некая теоретическая авантюра, смысл коей в том, что историк востоковед отваживается представить собственное видение цивили зационных процессов европейского Средневековья – при чем с особым акцентом на ее древние предпосылки и сегодняшние эстафеты. Извиняет меня только то, что жанр и задачи настоящего исследования – не собственно история в привычно академическом смысле слова (т.е. выявление новых теоретически упорядоченных факту альных знаний и трактовок), но теоретическая историо! логия, или, если угодно, философия истории, т.е. рассуж дение об истории как о некоторой поддающейся теорети ческому упорядочению динамике смысловых прост ранств во времени.

Само понятие теоретической историологии весьма рас плывчато, ибо она допускает применение различных форм научно организованной речи – различных науч ных дискурсов. В основу настоящего разговора положен

цивилизационный дискурс – причем в тех его зрелых, крити ческих формах, которые проявили себя в трудах А.Дж. Тойнби (периода «Reconsiderations» – 12 го тома «Изучения истории»), К.Ясперса, Ш.Н. Айзенштадта, Н. Элиаса, Ф. Броделя и его последователей, протоиерея Александра Меня.

Цивилизация как символическое понятие

Опыт работы над прошлой и текущей историей разных ареалов подводит к примерно такому конвенциональному определению цивилизации.

Цивилизация определяется как исторически подвиж ная совокупность общих (явных или неявных) человече ских смыслов, проявляющих себя в тех формах институ циональной и хозяйственной организации, которые опре деляют собой облик действующих во времени и прост ранстве больших человеческих массивов.

Или – так: цивилизация определяется как понятие, которое знаменует собой преломленность и динамику глу бинных культурных ценностей в больших системах чело веческого жизнеустройства.

А можно – и еще короче: цивилизация определяется как некое относительное человечески значимое единство времени, пространства и смыслов.

И вот в таком теоретическом раскладе я и вынужден уделить особое внимание именно ранним фазам Европей ской цивилизации и их историческому и смысловому ста новлению. Развиваясь сама, впитывая предшествующие и параллельные ей формы цивилизационного опыта, она – повторяю, – как никакая другая, наложила свой отпеча ток на всю динамику универсальной истории.

Мiр Нового и Постнового времени – нравится нам это или нет – в своем генезисе и в своем облике во многих отно шениях был и продолжает оставаться европоцентричным.

Средние же века2, о которых пойдет речь, есть период становления Европейской цивилизации, отчасти универ сализовавшейся в структурах последующего мiра. Средне веково европейский мiр, становление которого вместе с распадом, дезурбанизацией и переоформлением остатков античного общежития, с распространением христианства по всей былой греко римской «ойкумене» и сопредельным ей территориям, вместе с Великим переселением народов и соответственной варваризацией Западной Европы и Бал кан, начинается с середины первого тысячелетия н.э. и является во многих отношениях определяющей фазой последующей Европейской цивилизации.

2 Условные хронологические рамки периода – тысячелетие от падения Западно Римской империи до Колумбова открытия Нового Света (см.: Кареев Н.И. Введение в курс истории Средних веков. Романо германский мiр в VI – XV веках. 2 е, доп. изд. – СПб.: Тип. М.М. Стасюлевича, 1886; Де! лорм Ж. Основные события Средневековья. Пер. Е.В. Шукшиной. – М.: АСТ / Астрель, 2004). Внутренняя же периодизация европейского Средневековья имеет в историографии самые разнообразные и подчас произвольные формы, однако исследователи сходятся в том, что примерно с XI в. средневековая Европейская цивилизация – аграрная и авторитарная на ранних своих ста диях – начинает развивать в себе такую динамику социокультурного роста, которая в той или иной мере выводит ее за рамки традиционных форм обще жития.

Сразу же подчеркну: этот мiр во многих отношениях духовно и знаково оформлен христианством. Не побоюсь ска зать: западным, латинским, «романским» христианством. Republica Christiana – первое имя, первое самоназвание Евро пейской цивилизации, прежде чем она всерьез – именно цивилизационно, а не просто конфессионально – осознала себя в эпоху между Великими географическими открытиями

икризисом Просвещения и закрепила это новое самосознание в трудах великих своих мыслителей – Канта, Гердера, Геге ля, Шатобриана, Хёне Вроньского, Маркса, Вл. Соловьева, Кроче, Вернадского, о. П. Тейяр де Шардена, Тойнби и др.

Так или иначе, столь существенные и жизненные компо ненты Европейской цивилизации, как христианские конфес сии во всем их содержательном и стилистическом своеобразии

ипри всём богатстве их межэтнических и межрегиональных связей, университетское дело, библиотечные собрания и архи вохранилища, непрерывность в традициях богословской, философской и научной мысли (при всех их внутренних пара дигмальных сдвигах), научная терминология на греко латин ской основе, даже сам облик городов, многие черты быта – живое наследие былой средневековой Republicae Christianae…

Иесли входить в проблему самых общих средневековых предпосылок Европейской цивилизации (или, как ее опре делял Тойнби, – Западно христианской цивилизации Ста рого Света), то следовало бы выделить, по крайней мере, две важнейшие предпосылки ее становления:

специфику ее экогеографического положения и – беспрецедентно богатую в своей разнородности и куль

турно насыщенную предысторию, беспрецедентно богатое цивилизационное a priori.

Европа (и прежде всего Западная Европа) – относитель но небольших размеров северный аппендикс евразийского континента с изрезанной береговой линией, омываемый относительно теплыми водами Атлантического бассейна, с относительно суровым климатом, обильными осадками3, с

3 Что изначально избавляло население Европы от столь важной и, по сути дела, цивилизационно образующей для народов Востока задачи искусствен ного орошения (см.: Wittfogel K.A. Oriental Despotism. A Comparative Study of Total Power. – N. Haven: Yale Univ. Press; L.: Oxf. Univ. Press, 1957).

неравномерным рельефом, огромным внутренним разнооб разием чересполосных и несхожих природных ландшаф тов – разнообразием, опять таки обусловившим широкую диверсификацию форм хозяйствования и экономической специализации малых регионов и субрегионов Европы4.

Так что своеобразная приближенность к человеку, свое образная «антропоцентричность» сложения Европы и ее эволюционной динамики имеет немалые и серьезные эко географические основания. Речь, разумеется, не об изжив шем себя географическом детерминизме, но как раз об обратном – о свойстве культурно исторических смыслов, о свойстве человеческого дара креативности перерастать свои географические предпосылки…

Далее – еще одно важное замечание по части экогеографи ческих предпосылок становления и развития Европейской цивилизации.

Первоначально центрированная Средиземноморским бас сейном (Mare nostrum), ранняя Европа cо временем с нати ском ислама и распадом Византийской империи отступала на его северо западные берега, хотя и были судорожные, но при том весьма длительные попытки закрепиться в Палестине, Сирии, Константинополе, на юге Балкан и на островах Восточ ного Средиземноморья в периоды от Первого крестового похо да до Флорентийской унии 1439 г. Но цивилизационное рас пространение непрерывно шло – через католическое обраще ние германских, славянских и балтийских народов – на Север и на Северо Восток. Одновременно – через стабильные венеци анско греческие и генуэзско греческие связи, через династи ческие связи с Киевской и Западной Русью, через ганзейские связи с Новгородом и Псковом, а позднее – уже в раннее Новое время – через выход России к балтийским водам – налажива лись стационарные связи Европы с народами славяно право славного мiра5 и христианского Закавказья.

4Проблема ландшафтной чересполосицы как одной из стержневых пред посылок цивилизационного становления Европы во всей сложности ее малых регионов и внутренних связей подробно анализируется в трудах Ф. Броделя.

5Еще раз подчеркну, что вопрос о принадлежности славяно православно го мiра к Европейской цивилизации, на мой взгляд, не может трактоваться с догматической однозначностью. Мне лично ближе всего точка зрения

Было и другое направление цивилизационной экспан сии Европы: юго западное, связанное с Реконкистой на Иберийском полуострове.

Но всё это уже перерастает рамки «экогеографической истории», приобретая черты собственно истории, цивили зационной истории, т.е. истории развивающихся во време ни осознанных человеческих смыслов.

Цивилизационные прообразования

В течение многих веков, предшествовавших становле нию собственно Европейской цивилизации, история евро пейского континента обнаруживает поразительное богат ство культурного и цивилизационного опыта, которым отмечена эта история. Средневековому цивилизационному становлению Европы предшествовало множество цивили

зационных прообразований, так или иначе преломивших ся в опыте собственно Европы. Позволю себе, по крайней мере, кратко перечислить эти прообразования, составив шие – в комплексе – как бы цивилизационное a priori буду щей Европы и без которых невозможно представить себе процессы ее становления.

Финикийская колонизация. Это – первый в предыстории собственно Европы массированный опыт развитого навига ционного искусства, дальних каботажных плаваний, окультуривания бухт и прибрежных пространств, начатков полисного общежития по всей береговой линии Средизем ного моря. Фонетическое письмо, виноградарство и культу ра виноградного вина – также финикийские изобретения.

Д.С. Лихачева и С.С. Аверинцева, согласно которой Славяно Православный ареал есть своеобразная ветвь Европейской цивилизации. Противоположная, «антизападническая», «евразийская» позиция последовательно развита в трудах Л.Н. Гумилева. Но на мой взгляд, важно исходить не только из высших духовных смыслов русской культуры (как это делали Дмитрий Сер геевич или Сергей Сергеевич), но и воспринимать проблему «Европа – Рос сия» не только в ее европейском или «евразийском», но и в общеглобальном контексте. Тем паче что первые тенденции цивилизационного взаимодей ствия народов России с народами Нового Света явно прослеживаются с XVII–XVIII вв., а косвенные африканские контакты подарили нам род Ган нибалов и Пушкина… Не говоря уже о том, что отголоски древнеегипетских нарративов и литургических понятий вошли существенной частью в библей ские тексты и в опыт древней христианской Церкви, а через них – и во весь комплекс интеллектуально духовного опыта христианства.

Со временем финикийские колонисты были ассимилирова ны греками6 и римлянами7. История финикийской колони зации Средиземноморья – неотъемлемая, хотя и малоизу ченная часть предыстории и истории античности, а через античность – и предыстории Европы как таковой8.

Эллинский мiр с его высокой индивидуализированной культурой, институтами полисной гражданственности и демократии (связанной, в частности, с высокой степенью развития товарно денежных отношений), разработанным языком, поразительным разнообразием художественного наследия и фантастической, доселе не исчерпанной глуби ной концептуального подхода к человеку и к Универсуму (включая и универсальную проблематику мышления и социальности)9, – один из самых бесспорных и доселе не исчерпавших свой потенциал цивилизационных прообра зов Европы.

Наследие Римской империи, с ее рациональным право сознанием, государственной идеей (государство – res publi ca, «Общее дело» для всех своих граждан, существует ради общего блага, pro bono publico, и в этом смысле призвано находиться под верховенством писаного и всем ведомого закона и, стало быть – в идеале, – превыше всех личных и групповых устремлений и пристрастий), с идеей право огражденной частной собственности и достоинства свобод ного человека, – это наследие образовало как бы золотой нормативный фонд европейского правосознания и граж данственности, а через них – и Европейской цивилизации последующих веков.

6Мощные финикийские следы содержатся в греческой мифологии: Адо нис, Кадм, Бел… Даже сама похищенная Зевсом Европа – финикийская царевна. Многие греческие роды имели финикийские родословные; многие греки носили финикийские именословия (Менехм, Симонид и др.); суще ствуют сведения о финикийских генеалогиях многих выдающихся эллинов (напр., Фалеса Милетского); история афинской демократии начинается с борьбы за права финикийских жителей о. Эвбея.

7Величайший среди потомков романизированных финикийцев – Авре лий Августин, самый крупный среди мыслителей латинской патристики.

8См.: Циркин Ю.Б. От Ханаана до Карфагена. – М.: Астрель / АСТ, 2001.

9Наиболее фундаментальные в отечественной литературе труды, посвя щенные вкладу древнегреческой мысли в последующую европейскую куль туру – труды, акцентирующие нерасторжимое единство познания Вселенной

ичеловека, – принадлежат Ф.Ф. Зелинскому, А.Ф. Лосеву, С.С. Аверинцеву, Ю.Н. Давыдову, П.П. Гайденко.

Римские города, водопроводы и дороги – даже после гибели Римской империи – продолжали оказываться невольным фактором сопротивления варваризации и прео доления разрухи раннего Средневековья, «темных веков».

Некоторые заимствования из римских богослужений вошли в литургический чин христианской церкви, причем не только на Западе, но и на Востоке10.

Особый и важный вопрос – о роли латыни как основе романских языков и основе общекультурного корнесловия в языках, по сути дела, всех европейских народов11; с III в. н.э. латынь, пришедшая на смену греческому, была и поныне отчасти является основным литургическим язы ком Католической церкви; чуть ли не до позапрошлого века она была основным языком европейского научного сообщества. Этот рациональный, разработанный и вырази тельный язык также является прямым наследником Рим ской Вселенной, Pacis Romanae, в цивилизационном ста новлении Европы12.

А уж постоянное влияние прямого правопреемника античности – Византийской империи – на весь тысячелет ний процесс становления и развития средневековой Евро пы и всего ее цивилизационного комплекса – вещь общеиз вестная и тщательно изученная13.

Влияние Кельтского мiра на биогенетическую компо зицию, этнокультурные, художественные и религиозные традиции Европы – только на первых порах осмысления. Кельтская основа народов Британских островов и Бретани не подлежит сомнению; имело бы смысл со всей серьезно

10См.: Jungmann J.A., S.J. La Liturgie des premiers sie2cles jusque’aW l’e poque de Gregoire le Grand. – P. : Cerf, 1962.

11В английском языке, т.е. в основном нынешнем языке европейского и международного общения, науки и технологии, латинские корнесловия составляют чуть ли не 60 % общего словарного состава; о роли латинских корнесловий в нашем собственном языке – от «супони» до «дистрибьюте ра» – и в наших именах (Валентина, Валерий, Емельян, Роман, Сергей, Улья на…) мы, к сожалению, почти что и не задумываемся…

12Nota bene. На территории венгерских провинций империи Габсбургов латынь в качестве общепринятого делопроизводственного языка действовала аж до конца 1860 х гг.

13В интересующем нас плане более всего сделано в трудах покойного

о.Francis’a Dvornik’a.

стью подойти и к идее Ф. Броделя о доримской Галлии как о дальнем прообразе французской нации14.

Учеными медиевистами признана выдающаяся роль в становлении Европы особой общинной военно!демократи! ческой организации древних германских народов, вторгав!

шихся на территорию римской «Ойкумены» уже на исходе I тыс. до н.э., а позднее как бы поделивших между собой раннесредневековую Западную Европы (эпоха «варвар ских королевств»). Более того, сама этническая основа Западной Европы порождена смешением германских пле мен с автохтонным – римским и романизированным – населением. По мнению многих исследователей (со времен Гердера и Гегеля), германская общинность с ее военной демократией и особым акцентом на частные и групповые права свободных людей и на подотчетность власти сообще ству свободных людей, с ее особым благоприятствованием осознанному риску и авантюрности малых групп и их war lord’ов, во многом повлияла на становление последующего европейского менталитета15. О германской социальной матрице феодальных отношений в Европе – сюжете, столь глубоко разработанном в историографии, – уж не говорю…

Проникновение и расселение еврейского народа на тер ритории Европы – опять таки – восходит ко временам Римской империи; однако – при частых и жестоких демо графических потерях, связанных с войнами, погромами, периодическими изгнаниями, эпидемиями, голодовками, общеевропейскими демографическими спадами, – средне вековое еврейской присутствие на европейском континен те подкреплялось переселенческими волнами из Северной Африки, Византии, Ближнего Востока, с Кавказа; истори ки допускают также существенную роль ассимиляции части тюрков хазар европейскими («ашкеназийскими»)

14См.: Бродель Ф. Что такое Франция? Пространство и история. – М.: Изд. им. Сабашниковых, 1994.

15Мысль об особой склонности европейцев к осознанному риску, экспери менту, авантюре как о некоем духовно психологическом полюсе общечелове ческого опыта (в противоположность традиционализму Востока) с особой остротой была высказана философом и востоковедом А.И. Кобзевым (см.: Рашковский Е.Б. Цивилизационный облик Китая: структуры, преемствен ность, метаморфозы. МЭиМО. 2003. № 8, с. 64–65).

*

Nota bene. Один из важнейших уроков рассмотрения предыстории средневековой цивилизации Европы – уяснение несомненной и уникальной и притом философски обоснован ной правовой нормативной доминанты в цивилизационной истории средневековой, да и последующей Европы22. Доми нанты, не только регламентировавшей и обосновывавшей прерогативы и круг полномочий власти и процедуры ее отправления, но и в той или иной мере обосновывавшей вза имосвязанные принципы личности, собственности и граж данского общества. И это – вопреки всему эмпирическому произволу и всем историческим регрессиям и провалам.

Говоря самым грубым и приближенным образом, мы имеем основание настаивать на тройственности истоков правооформления в истории цивилизации Европы.

Римское право, сведенное в тексты Юстинианова кодек са, а также трансформированное в развитых институтах католического церковного права23, в конечном счете опре делило идею верховенства закона как принятого в договор ном акте и открытого разумному человеческому познанию значимого и общеобязательного письменного текста.

Библейское право, в позитивной форме данное на стра ницах Пятикнижия Моисеева, но существенно откоррек тированное понятиями евангельской этики и религиозной антропологии, основанных на принципе бескорыстной человеческой самоотдачи24,

22По мнению одного из крупнейших нынешних российских востоковедов, именно эта правовая доминанта и образует важнейший смысловой и социаль но исторический водораздел между цивилизационными системами Запада и Востока (шариат как система неавтономного, теологизированного правоведе ния в данном случае не в счет). – См.: Васильев Л.С. Возникновение и эволю ция частной собственности на Востоке // Частная собственность на Востоке. Сб. статей. – М.: ИВ РАН / Инст. экономич. проблем переходного периода, 1998; см. также : Фадеева И.Л. Формы владения и собственности в Европе и на Ближнем Востоке в древности и средневековье. – Там же, с. 92–93.

23См: Bishop E. Corecco. The Theology of Canon Law. A Methodological Ques tion. – Pittsburgh, Penn.: Duquesne Univ. Press, 1992.

24Концептуально эта идея обоснована прежде всего в корпусе Павловых посланий. См. в этой связи: Baudry G.!H. Note sur les fondaments theologiques des droits de l’homme. – «Melanges de science religieuse», Lille, 1987, annee 45,

№1. Вообще, надобно заметить, что глубинные евангельские смыслы делают акцент не на образ жизни (как в предшествующих религиозных системах язы чества и иудаизма, а позднее – и ислама), и не на образ мысли (как в предше ствовавших системах философствования), но на внутренний образ личности.

на чаяниях личного и всеобщего спасения, определило идею верховенства Божественной воли в процессах взаи модействия людей и утвердило взгляд на особую ценность внутреннего религиозного чувства, интимно связанного с этой волей и противостоящего внешнему земному про изволу25.

Наконец, безусловно отошедшее в прошлое законода

тельство германских племен, уже после первых шагов их христианизации зафиксированное в «вараварских пра вдах», делало акцент не только на традиционное «народ ное право», но и на регламентации прав и правовой защи ты рядового общинника.

Разумеется, путь от этой тройственной системы источ ников европейского права к будущей европейской граж данственности и идее правового государства, осознанно реализовавшийся в Новое время, был весьма извилист и далек. Европейцам еще предстояло изжить варварские наслоения в своем же собственном наследии (ордалии, инквизиционный процесс с его презумпцией виновности, религиозный абсолютизм как санкцию юридического вме шательства во внутренние сферы человеческого духа, вар варскую установку на превышение тяжести проступка тяжестью наказания). Однако варварские регрессии в сфере правосознания и правоотношений так и не оказались избытыми до конца и подчас гальванизируются влияния ми тоталитарных идеологий, внешних угроз, терроризма, а то и попросту время от времени проступающими тенден циями снижения общего культурного стандарта...26

Цивилизация?синтез

На особой важности понимания синтезного характера цивилизации средневековой Европы настаивал в своих трудах прежде всего А.Я. Гуревич. Эксплицируя круг идей А.Я. Гу ревича и соотнося эти идеи с доступным мне источниковым и историографическим корпусом (от Гизо до Ле Гоффа, Арьеса или Дюби), я позволил бы себе выделить, по крайней мере, следующие характеристики «синтезности» цивилизации

25См.: Деян. 4:19–20.

26См.: Баренбойм П.Д. 3000 лет доктрины разделения властей. Суд Сью тера. 2 е изд., доп. и перераб. – М.: РОССПЭН, 2003.

средневековой Европы – характеристики, определившие собой дальнейший характер социокультурной эволюции западных народов и – в той или иной степени – наложивших свой отпечаток на судьбы всего остального человечества.

Итак, несколько характерных позиций.

Процесс взаимного наложения и долговременного сожи! тельства, а также длительного взаимного приспособле! ния несхожих этносов и общин во многом обусловил сословно корпоративный строй средневековой Европы и свойственный этой системе общежития принцип сосуще ствования и многозначного взаимодействия корпораций с несхожими интересами27. Со временем этот принцип сословно корпоративного общежития определил стано вление трихотомии внутренне сложных и дифференциро ванных систем: королевской власти и связанного с ней близостью происхождения, функций и статуса (с особым акцентом на принцип noblesse oblige) «благородного сословия», подчинившего себе прежде всего деревню; раз ветвленной во многообразии орденов, уставов, служений и «девоций» Церкви; городов. А в некоторых странах – в Англии, в Испании, в полуславянских «крайнах» на гра ницах Священной Римской и Османской империй – выстраивались даже военизированные корпорации сво бодных крестьян.

27 Здесь возможна любопытная параллель с другой весьма жесткой систе мой наследственных корпораций – с кастовым строем на другом великом евра зийском аппендиксе: Индостане. Однако в индийском случае тамошняя, вар ново джатная, система наследственных корпораций была не в пример более жесткой и дробной, нежели европейская. Ибо в Европе, при всех предрассуд ках, при всей спеси власти, богатства и «крови», работала, по существу, эга литарная библейско евангельская идея соучастия всех верующих в мистиче ском единстве народа Божия. Разумеется, средневековое сознание, как созна ние именно традиционного и аграрного в своих социальных матрицах общества, не могло не стремиться к жесткой иерархизации образа народа Божия. Эта иерархизация могла строиться по образцу византийской ангело логии, напоминающей ранжир бюрократических чинов, могла вдохновляться образами «феодальной лестницы»… Впрочем, иерархическая структура обще ства могла мыслиться не столько духовной, сколько операциональной, зем ной ценностью. Так, по словам абатиссы Хильдегарды Бингенской (1098–1179), цель иерархического членения общества в том, чтобы воспрепят ствовать «взаимному злословию и ненависти, когда высшие придираются к низшим или когда низшие возносятся над высшими» (цит. по: Кёнигсбер! гер Г.Г. Средневековая Европа, 400 – 1500 годы. – М.: Весь Мир, 2001, с. 160).

Римские правовые институты (первоначально – в их церковном видоизменении, а позднее – в их мiрском воз рождении) обеспечивали формальную регуляцию взаимо действия иерархической структуры традиционного обще ства, по существу, с а историческим принципом христиан ского эгалитаризма.

Это парадоксальное сочетание иерархизма и эгалита ризма хорошо видно в святой святых средневекового католического общества – в Евхаристическом чине. Любой клирик, даже самый худородный и бедный, стоя причащался «под двумя видами» (Хлебом и Вином)28, тогда как любой мiрянин, от короля до последнего нище го, причащался лишь Хлебом, вставая на колени перед алтарной преградой. Это парадоксальное сочетание иерархизма и эгалитаризма в период зрелого Средневеко вья, не говоря уже о раннем Новом времени, проявило себя как исторически взрывчатое требование всеобщего причащения «под двумя видами» Это требование стало лозунгом и символом тогдашних революционных и реформационных движений29.

Античная философская традиция всеобъемлющих («логосных») смыслов – традиция, невольно «реабилити рованная» и освященная первыми строками Иоаннова Евангелия, – настаивала, что эти в той или иной мере открытые нашему познанию смыслы пронизывают собой Космос, мышление, человеческие коллективы.

Особая в этом плане проблема – связь философской и научной традиции с эстетическим наследием античности, которое, изменяясь под влиянием христианских идей и смыслов и внутренне преобразуясь в качественно новых социальных, интеллектуальных и духовных контекстах, так или иначе присутствовало и в полуварварском, и в

28Правда, здесь было важное церковно правовое ограничение, опять таки не мистического, но операционального свойства. В V в. папа Лев Великий запретил поставлять рабов в священники, исходя из двух мотивов:

1) поставляя раба во священники, Церковь вольно или невольно соверша ет акт кражи, похищая раба у его господина;

2) священник должен быть свободен в своем служении Церкви (см.: Кёнигсбергер Г.Г. Указ. соч., с. 159).

29Вспомним эмблему гуситов: алая Чаша на черном фоне.