Смыслы в истории. Исследования по истории веры, познания, культуры. Монография

интенсивных и высокодоходных сельскохозяйственных культур; культивация и освоение новых земель; внедрение современных методов и систем образования и здравоохране ния; успехи словесности и искусств; некоторые гарантии прав собственности; первые этапы становления местного капитала и его выход в сферы общероссийской и междуна родной торговли13. Плоды тогдашней ранней модернизации могли бы иметь (а может быть, когда нибудь, в перспективе будущих времен, и возымеют) долговременные последствия для жизни народов Кавказского региона.

Изучение словесности и духовной культуры народов региона с середины XIX до начала ХХ века помогает уяснить то обстоятельство, что в лоне этих народов (именно под влия нием российской и европейской мысли) начали складываться объективно рассчитанные если не на века, то во всяком слу чае на много десятилетий вперед особые формы просветитель ского творчества. Эти формы, опиравшиеся на местные тра диции (в одних случаях на традиции местной христианской церковности и литературы, в других — на традиции суфий ской мистики, поэзии и педагогики), пытались соотнести исторически связанный именно с российской имперской экспансией модернизационный вызов с общегуманистиче скими понятиями и с уникальным наследием местных язы ков и культур. Таково богатейшее наследие армянских14 и грузинских поэтов, такова публицистика Ильи Чавчавадзе (ныне причислен Грузинской православной церковью к Лику святых) и азербайджанца Мирзы Фатали Ахундова; таково наследие осетина Косты Хетагурова и чеченца Кунта Хаджи.

Подчас для нынешнего гиперкритического и чуть ли не во всем разуверившегося ума труды кавказских, восточ ных или, скажем, латиноамериканских просветителей XIX или начала ХХ века могут показаться прекраснодуш

13См.: Петров А.М. Российская империя и внешняя торговля зарубеж ной Азии // Зарубежный Восток: Вопросы истории торговли с Россией. М.: ВЛ РАН, 2000; Иванов С.М. Из истории русско турецкой торговли в XVII — начале ХХ в. // Там же. Можно было бы вспомнить в этой связи имена кав казцев – российский бизнесменов первой величины: Асадуллаевы, Дадаше вы, Лианозовы, Манташевы, Тагиевы и др.

14Что касается поэтов Западной («Турецкой») Армении, то и их не обо шли российские духовные, литературные и революционные влияния (об этом много и детально писал в своих трудах В.Я. Брюсов).

ными и наивными. Но, думаю, более широкий, филосо фский, взгляд на историю заставляет по иному оценить проблематику этого пласта общечеловеческой культуры. Проблема соотнесения великих достижений и наработок старых культур с потребностью в адаптации к новому, динамичному миру и с потребностью в понимании иных, непохожих на тебя людей — при всем разнообразии ее акцентировок — как была, так и остается непреложной15.

Многозначный и трагичный опыт российского военно административного присутствия на Кавказе оказался одним из серьезных факторов созидания русской культу ры XIХ — первой четверти ХХ столетия.

Преодоление ходульно экзотического взгляда на кавказ скую реальность способствовало появлению таких вершин ных текстов русской прозы, как «Путешествие в Арзрум» или «Герой нашего времени»16. Кавказские темы и образы (и свя занные с ними темы восхищения, анализа, покаяния) как бы обрамляют весь круг творчества Льва Толстого — от «Каза ков» до «Хаджи Мурата». Эстетическое наследие народов Кавказа существенно повлияло на русский живописный авангард начала ХХ века17. А уж в дальнейшем, если хроноло гически забежать вперед, — на весь магистральный путь рус ской поэзии (Маяковский, Пастернак, Мандельштам, Цвета ева, Заболоцкий), существенно связанный с предшествующи ми традициями дворянской и разночинной культуры.

Если говорить о кавказских влияниях на высшие формы российского культуротворчества, то самым обоб щенным образом этот кавказский опыт можно было бы выразить так.

Одна из важнейших задач искусства и — шире — самого человеческого духа заключается в том, чтобы понять и вос принять иного, непохожего на меня человека в особом, века ми слагавшемся контексте его жизнедеятельности, в его безусловной инаковости и одновременно в его неотчужда

15См.: Рашковский Е.Б. Научное знание, институты науки и интеллиген ция в социокультурной динамике Европы, России и третьего мiра: XVIII— XX века / Дис. в виде научного доклада… М.: ИМЭМО РАН, 1997, с. 19–20.

16Вновь отсылаю читателя к филигранному исследованию С.Н. Дуры

лина.

17См. в этой связи труды Т.Л. Никольской и А.Е. Парниса.

емом и в глубине своей универсальном человеческом есте стве. И этот опыт — непреложная часть моего мышления, моего мiроосмысления, моего самосознания, моей личности.

Однако многозначный период общеевропейской и рос сийской belle е1poque начала ХХ века был непродолжителен и увенчался периодом мiровых войн и тоталитарных дик татур, растянувшихся чуть ли не на весь ХХ век и передав ших множество своих инерций нынешнему веку. В литера туре немало сказано о закономерностях этого общеевро пейского и общероссийского обвала, во многом связанного с рассогласованностью тогдашних производительных сил, интеллектуальных и социальных устремлений, с одной стороны, и с архаичностью веками складывавшихся структур сознания, управления и власти — с другой18.

«Красное колесо»

Итак, общеевропейский обвал 1914 го и последующих годов во многих отношениях оказался для народов «Кавказского мелового круга» непоправимым. Тем паче что сам регион ока зался в фокусе мегаломанских имперских устремлений начала века — пантюркизма и пантуранства, пангерманизма, право славного панславизма, британского и французского империа лизмов, а также в фокусе разогретых недавними революцион ными событиями в России, Турции и Иране конфликтующих местных национальных устремлений19. Миллионы жизней были унесены в результате империалистической и Граждан ской войн и всем множеством связанных с этими событиями социальных и этнических распрей, террором последующей диктатуры, коллективизацией, страшными событиями Вели кой Отечественной войны и сопутствовавшими ей депортация ми — по архаическому принципу коллективной ответственно сти — неугодных сталинскому режиму народов. Депортации были тем более несправедливы, что представители репрессиро ванных народов также сражались в рядах Советской армии, а репрессии против коллаборационистов обрушивались и на без винных — женщин, стариков, детей20.

18См.: Симония Н.А. Судьбы ученого, судьбы науки // Восток — Запад — Россия.— М.: Прогресс Традиция, 2002, с. 26—34.

19См.: Mouradian C. L’Armenie. P.: Presses univ. de France, 1995, р. 57.

20Вот что писал один из уцелевших свидетелей этого кавказского полухо

Разумеется, нельзя окрашивать весь советский период истории народов региона исключительно в черный (или красный) цвет, поскольку многое было сделано для разви тия производительных сил и инфраструктуры региона; были заложены социальные гарантии жизни, внедрен какой то минимум понятий об общественной справедли вости, в той или иной мере поддержана — пусть однобоко, но все же поддержана — преемственность местных куль турных традиций. Не случайно же большинство жителей региона, раздосадованных всеми жестокими неурядица ми постсоветской эпохи, с ностальгией вспоминают совет ские времена, точнее, самый, казалось бы, идиллический их период — вторую половину 50 х — первую половину 70 х годов21. Обыденное сознание, а также сознание не вполне образованных или же не вполне добросовестных журналистов и «ученых», при идеализации краткого периода послевоенного (по сути дела, послесталинского) прошлого и забвении всех жестокостей и противоречий мiровой и отечественной истории, ищет конкретных виновников исторического обвала последних двух трех десятилетий. Однако из поля зрения присяжных обвини телей чаще всего выпадает то обстоятельство, что этот

локоста 1944—1957 годов — ингушский ученый и общественный деятель: «Иногда погибал весь род и обрывалась нить жизни, тянувшаяся тысячеле тиями. Вместе с каждым из них погибал целый миp. Долгих 13 лет продол жался этот кошмар. О жизни каждого из нас можно создавать фильмы ужа сов. Нас немного осталось в живых. Примерно из 70—80 детей, которые вошли в 1946 году со мной в 1 й класс, к 7 му классу в школе оставалось только четверо» (Хамчиев С.А. Тернистые тропы нашей судьбы // Возвраще ние к истокам: История Ингушетии в лицах и фактах / Сост. С.А. Хамчиев. Саратов: Детская книга, 2000, с. 542—543).

21 Nota bene. Некоторая часть лидеров КПСС и «перестроечной» эпохи (Авторханов, Алиев, Багиров, Берия, Вышинский, Горбачев, Даниялов, Деканозов, Демирчян, Енукидзе, Калмыков, Карахан, Катанян, Коков, Лакоба, Лебедь, Махарадзе, Микоян, Нариманов, Орджоникидзе, Примаков, Сталин, Тер Петросян /Камо/, Шаумян, Шеварнадзе, Шолохов и др.), а также ряд деятелей постсоветских компартий (Кондратенко, Ткачев, Умала това, Евгений Джугашвили и др.) — все они выходцы из «пассионарного» Кавказского региона. Но лишь самый недалекий или недобросовестный интерпретатор может усмотреть в этом факте какое то свидетельство против народов региона. Речь идет о другом: этот факт свидетельствует о том, что народы региона находились и находятся в острейших критических точках пересечения истории Европы, России и Востока.

обвал был невольно запрограммирован теми внутренними противоречиями национально государственного строи тельства, культуры и социальности советской эпохи, которые оказались некоторым подобием адской машины, находившейся под всем хрупким зданием кавказского общежития. И здесь, на мой взгляд, было бы уместнее рас суждать не в терминах персональной вины, а в терминах общей беды. И в этой связи я хотел бы выделить по мень шей мере три существенных фактора общесоветской исто рии, которые столь трагично отозвались на всем комплек се судеб народов региона. Я обозначил бы эти взаимосвя занные факторы так:

•технопопулистский характер советской модернизации;

•элементы нигилизма в культуре и политике;

•этнократизм не просто как принцип национально госу дарственного строительства, а как один из подспудных, но определяющих социэтальных принципов советской эпохи.

Поговорим вкратце об этих трех факторах.

Технопопулистская модернизация

Утвердившаяся в 1920 е годы на Кавказе новая форма имперской организации — советская государственность — вольно или невольно приняла от своей предшественницы, самодержавной России, модернизационную социоэконо мическую, технологическую и культурную эстафету. Однако если для Российской империи модернизаторская активность знаменовала объективную самозащиту теокра тического и сословного строя в условиях тогдашнего наступления индустриально урбанистических форм жиз ни, то модернизационная активность советской эпохи несла в себе совершенно иные мотивации:

• защиту социальных, властных и статусных притяза ний новой элиты из разночинных и полулюмпенских низов. Эта элита пришла к власти неимоверными усилия ми революционного подполья, Гражданской войны, обуз дания собственного народа и преодоления своих внутрен них распрей;

•сближавший эту новую элиту и подвластные ей массы утопический проект «светлого царства», во многом коре нившийся в идеологии победившего большевизма и к тому

же впитавший в себя элементы уравнительных патриар хальных чаяний крестьянских масс22.

Этот своеобразный синтез марксистского авангардизма с элементами «шестидесятнического» утилитаристского нигилизма позапрошлого столетия и народническими чая ниями во многом определил духовный и институциональ ный облик победившей диктатуры23. Крайний авторитаризм сочетался с заискиванием перед «классовым инстинктом масс», то бишь перед архаической «народной мудростью»; идея технологической эффективности уживалась со ставкой на жесткую и малоэффективную мобилизацию неквалифи цированного труда; культ истории («историческая неизбеж ность», «историческая необходимость») — с практикой вопиющего вождистского волюнтаризма; военный иерар хизм — с мечтаниями об уравнительных переделах. А глу бочайшие базовые смыслы и структуры человеческого бытия и самосознания подгонялись под уничижительные категории «религиозных предрассудков», «интеллигент щины», «поповщины», «надстройки» и «прослойки»24.

Разумеется, советский период в «Кавказском меловом круге», как и во всем необъятном Советском государстве, был ознаменован огромными достижениями в сферах интеллек туального и художественного творчества. Но эти достижения свершались не столько благодаря постулатам господствовав шей атеоматериалистической («марксистско ленинской») идеологии, сколько вопреки оным. Здесь действовала, ско рее, внутренняя автономная динамика «надстройки» и «про слойки», да к тому же и опиравшаяся на многозначную, но нередко творчески эвристичную связь старых культур с

22 См.: Лавров В.М. «Крестьянский парламент» России: Всероссийские съезды Советов крестьянских депутатов в 1917—1918 годах. М.: Археогра фический центр, 1996; Ахиезер А.С. и др. Социокультурные основания и смысл большевизма. Новосибирск: Сибирский хронограф, 2002.

23Не случайно во многих своих трудах Николай Бердяев указывал, что в большевизме российский марксизм пережил некий процесс народнического перерождения.

24Эти аспекты советского партийно государственного духа подробно и по разному рассматривались в трудах А.С. Ахиезера, Г.Г. Дилигенского, А.Б. Зубова, Н.А. Симония, В.Г. Хороса, М.А. Чешкова, И.Г. Яковенко, а также автора данной статьи.

модернизаторскими импульсами. Так было во многих гума нитарных науках (лингвистика, этнография, психология, философия); так было подчас в музыке, словесности, живопи си, кинематографе. И это при том, что многих лучших пред ставителей «надстройки» и «прослойки» репрессировали, «прорабатывали», замалчивали, выживали в эмиграцию.

Но что важно: сам этот социально духовный синдром, который я определил как особый синдром технопопулист ского модернизаторства25, был объективно рассчитан на чисто сырьевое (и в этом смысле нигилистическое) отношение к пространствам, к богатствам природы, к культуре, к людям. Исходя из постулатов крайнего антииндивидуализма, такой синдром нес в себе не сплочение, но отчуждение людей друг от друга26, а с ним и объективные предпосылки негативного индивидуализма, криминализации, реархаизации.

Исторический запас прочности основанного на этом синдроме режима был ограничен. И такой внутренне пре допределенный распад не мог не отозваться особой болью на судьбах различных регионов России, включая и тот, о котором здесь идет речь.

С этим синдромом в значительной мере связаны и сле дующие два фактора самоподрыва и распадения советской государственности в истории народов России и Кавказа.

Антикультура во власти

Утопический бунт против наследия традиционной и бур жуазно европейской (модернистской) культуры, который был характерен для советского периода, особенно для первых его десятилетий, иной раз принято прямолинейно интер претировать в терминах заговора, злой воли. Разумеется, трудно представить себе без фактора злой воли тех или иных ставших у власти индивидов и групп такие акты коллектив ного вандализма, как осквернение кладбищ, разрушение или

25См.: Рашковский Е.Б. Россия и сопредельный Восток в культурологи ческой перспективе // Pro et Сontra. М., 2000, т. 5, № 3, с. 149–155.

26Эта проблематика многосторонне проанализирована в трудах таких православных мыслителей, как Н.А. Бердяев, Б.П. Вышеславцев и Г.П. Федотов; в нынешней русской обществоведческой литературе данной проблеме посвящены труды М.А. Чешкова и Г.С. Киселева; она глубоко опи сана в художественной прозе Николая Нарокова, Григола Робакидзе, Васи лия Гроссмана, Василя Быкова.

демонстративное осквернение монастырей, церквей, мече тей27, дацанов и синагог28. Разрушение и поругание храмовых зданий,начавшеесясовторойполовины20 хгодовипродолжав шиеся до середины 60 х (и это при запрете храмостроительной деятельности), заведомо уродовало и обессмысливало всю тогда шнюю ландшафтную и градостроительную структуру29.

Однако одной злой волей размах духовных трагедий объяснять невозможно.

Речь может идти, скорее, о глубоком смысловом и структурном кризисе сознания, когда обесценивание тра диционных духовных и культурных ценностей было усу гублено взаимоналожением квазимодернизаторских уто пических настроений на вековечные мечты традиционного человека о премудром упрощении жизни и о легком хлебе. Такого рода взаимоналожение и взаимное стимулирование ультрамодернизаторских и архаистических чаяний и опре делили, по мысли итальянского философа, становление той

просветительски!бюрократической антикультуры, кото!

рой отмечен весь облик уже истекшего ХХ столетия30. А также и ее след, который протянулся в нынешний век.

В этой обстановке, как пишет Андрей Зубов, «уничто жение главных носителей национального самосознания — высших сословий народов Кавказа, а также эмиграция облегчили культурную нивелировку населения региона

27В бытность мою в селах высокогорного Дагестана (Цумадинский район) тамошние муллы рассказывали мне об имевших место, наряду с закрытием мечетей, случаях демонстративного сожжения мечетных ковров и книг духовного содержания (см.: Рашковский Е.Б. Дневник культуролога // Даге стан: Село Хуштада. М.: ИВ РАН, 1995, с. 23).

28Опять таки мое личное свидетельство (город Батуми, 1988 г.): улица, на которой стояла оскверненная и изуродованная синагога, словно бы в знак глумления называлась именем Карла Маркса, известного своей лютой нена вистью к иудаизму, равно как и к христианству. По словам моего информато ра, грузинского поэта, переводчика и общественного деятеля Джемала Аджиашвили, в 90 е годы батумская синагога была восстановлена при содей ствии грузинского государства и вновь освящена.

29Вспомним, что история уничтожения по личному распоряжению Ста лина средневекового храмового комплекса над Тбилиси стала в начале 80 х сюжетной основой фильма Тенгиза Абуладзе «Покаяние». Произносимая великой актрисой Верико Анджапаридзе заключительная фраза фильма «Если улица не ведет к храму — зачем она?» стала у нас, в России, крылатой.

30См.: Sciacca M. F. Cultura e anticultura // Giornale di metafisica. Torino, 1969. Anno 24. № 1.

на бытовом уровне. Репрессии против интеллигенции 20— 60 х годов привели к еще большему упростительному смешению народов в 70—80 е годы»31.

Слов нет, советская технопопулистская модернизация способствовала значительному росту технической компе тенции и формальных показателей образованности населе ния, росту бытовых стандартов существования. Однако идейные приоритеты атеизма и материализма не могли в конечном счете не сказываться на понижении общих духовных стандартов и, следовательно, культуры лично стей и масс, не могли не превращаться в предпосылки низ менного национализма и религиозной ксенофобии.

Во время перестройки и уже в постсоветский период, когда было недвусмысленно разрешено храмовое строитель ство, отчасти изменились к лучшему сами ландшафты. Улицы любого из сколько нибудь крупных населенных пунктов стали «дорогами к храму». Однако беда в том, что постсоветскому религиозному буму сопутствовали не толь ко процессы многозначного переоформления социальных и властных структур. Неизбежное — в условиях распада советской системы и перераспределения власти и собствен ности — возрождение национальных и религиозных чая ний, происходившее в ситуации пресеченных и вульгаризи рованных традиций, не могло не привести к характерному для 1990 х резкому падению духовно нравственных и интеллектуальных стандартов среди населения32. Слабость и вопиющая неправоупорядоченность государства способ ствовали переходу экономической активности значитель ной части населения «в тень», в криминальные структуры33.

31Зубов А.Б. Этноцивилизационная и геополитическая конфигурация Кавказа // Социально политическая ситуация на Кавказе… с. 29.

32Как замечает ученый исламовед, исторической платой за насильствен ную или полупринудительную атеизацию оказалась «полная религиозная неграмотность населения», ставшая в условиях многомерного социокультур ного кризиса предпосылкой податливости масс к самым упрощенным и низ менным формам проповеди и пропаганды (Ярлыкапов А.А. Ваххабизм на Кав казе // Социально политическая ситуация на Кавказе, с. 79). Эта мысль Ярлыкапова конечно же касается не только ислама и не только Кавказа.

33См.: Брагина Е.А. Новое содержание проблемы развития // Россия и

Закавказье: реалии независимости и новое партнерство / Под ред. Р.М. Ава кова и А.Г. Лисова. – М.: Финстатинформ, 2000, с. 96—97.

Тем паче что этому падению сопутствовали и характер ные для последнего десятилетия ХХ века деградация учеб ного и издательского дела, упадок творческого уровня зна чительной части научной и художественной интеллиген ции, огрубение значительной части духовенства. А ведь для сколько нибудь здравой ориентации в самом себе, в своих ближних, в своем мире человеку надлежит жить в некоторой гибко развивающейся системе традиций веры, мысли и творчества, включая и традиции обновления34. И наоборот, обрывы культурной преемственности и риги дность жизненных отношений суть взаимосвязанные знаки торжествующей (пусть даже на время) антикультуры.

Этнократия

Эту проблему опять таки мне приходится ставить в кате гориях не столько вины, сколько беды. Корни трагедии вос ходят к дореволюционным временам, когда народы Россий ской империи с их полутрадиционной социальной организа цией и полутрадиционным менталитетом были вынуждены вступать в эпоху новых — нетрадиционных — экономиче ских, технологических и интеллектуальных отношений. Именно в этом контексте завышенных ожиданий и разгоря ченных страстей могут быть поняты мощные этнонациональ ные обертоны революционных событий 1905—1907 годов, последующие события азербайджано армянских столкнове ний, события Первой мiровой и Гражданской войн.

Трагизм событий Гражданской войны на Кавказе следует подчеркнуть особо. Если Белое движение выступало под док тринерским и неосуществимым в тогдашних российских условиях, по сути дела, якобинским лозунгом «единой и неделимой России», а национальные или региональные дви жения в большей или меньшей степени, смотря по обстоя тельствам, склонялись к лозунгам этнотерриториального сепаратизма, чреватого в условиях малоземелья и этниче ской чересполосицы вящей ненавистью и кровью, то больше вики нащупали некий особый путь. Сочетание логически несочетаемых идей «мiровой революции», «пролетарского интернационализма» и «права наций на самоопределение»

34 См.: Eisenstadt Sh. N. Intellectuals and Tradition // Intellectuals and Tra dition / Sh. N. Eisenstadt, S. R. Graubard (eds). N. Y.: Humanities Press, 1973.

позволило им, мобилизуя противоречивые социальные и национальные устремления значительной части тогдашнего российского населения, выиграть Гражданскую войну и во многих отношениях сохранить былую имперскую целост ность35. Причем опираясь на сочетание методов жесткой имперской централизации и выделения формально суверен ных и произвольно районированных «союзных республик» и автономных структур на «национальных окраинах».

Здесь объективно сработал традиционный метод «разде ляй и властвуй». Создание системы безусловно зависимых от Центра национально государственных формирований оста вляло за ним все возможности директивного руководителя, посредника и арбитра, а за местными партийно государствен ными элитами из числа «титульных социалистических наций» — некоторый контроль над произвольно сформиро ванными автономными территориями. Причем это был кон троль в условиях этнической чересполосицы, недостатка земли и материальных ресурсов, неутихавших этнорелигиоз ных страстей и быстро переоформлявшихся клановых связей.

Тем самым процесс реархаизации и, более того, крими нализации былых авангардистских «нацкадров», допу щенных к «политике на местах», к частичному участию в репрессивном аппарате, к перераспределению местных ресурсов и дотаций из Центра, к статусу символического представительствования местных культур («националь ные по форме и социалистические по содержанию»), – был делом исторически обусловленным36. Низкий духовно

35На Кавказе такое сохранение не было абсолютным. Советское государ ство оплатило союзничество Русской и Турецкой революций западной частью российской Армении (отторжение района Карса и Ардагана в 1921 году), что трагически сказалось на судьбах сотен тысяч людей — армян, грузин, моло кан, духоборцев.

36Дополнительным фактором криминализации было еще и то обстоятель ство, что строгое соблюдение советской системы финансовой дисциплины, централизованных ГОСТов, штатных расписаний не давало возможности наладить сколько нибудь эффективное производство и обеспечить людям хотя бы скудный минимум бытовой защищенности. Советским «хозяйствен никам» приходилось ловчить, изворачиваться, откупаться от шантажистов из партийных и правоохранительных органов (мемуарные свидетельства об этой стороне жизни послевоенной грузинской «глубинки» см.: Зальцман М. Меня реабилитировали… Из записок еврейского портного сталинских вре мен. – М.: Русский путь, 2006, с. 232–246). Традиции нынешней коррупции

ирэкета на просторах СНГ имеют долгую социалистическую предысторию.

нравственный уровень советской элиты в сочетании с малой хозяйственной эффективностью и постепенным политическим расслаблением Центра неизбежно порож дал процесс социокультурной реархаизации. Былые рев нители пролетарского правоверия на протяжении десяти летий исподволь превращались в связанные круговой порукой кланово этнократические группировки37.

Обращение к полузабытым национальным и религиозным не столько даже ценностям, сколько символам в условиях разраставшихся и притом самых разнообразных и разнона правленных международных контактов (с Западом, Турцией, Ираном, арабским миром, территорией бывшей Югославии) оказывалось для местных соперничающих элит незамени мым ресурсом в борьбе за статус, за доступ не только в кори доры российского Центра, но и в международные структуры. Правовой нигилизм и вооруженный «беспредел» станови лись неотъемлемыми спутниками такого обращения. А былые эстеты и ревнители национальных наследий легко превращались в фигуры военно криминального характера (Зелимхан Яндарбиев, Джаба Иоселиани, организаторы этнических чисток в Абхазии и многие, многие другие).

Так что одна из гримас нашей недавней истории заклю чается в том, что объективно рассчитанный на долгие деся тилетия путь гражданских и демократических преобразо ваний и вхождения не просто в современность, а в особо усложненный постмодернистский мiр оказался предпосы лкой некоего частичного духовного и социального регрес са. А последний стал платой за симуляцию национальных возрождений без глубоких духовных традиций, историче ских знаний и культурной преемственности38. Положение тем более драматично, что многие посткоммунистические лидеры, будучи плотью от плоти вчерашней номенклату ры, используют для поддержания и укрепления своей авторитарной власти всё те же привычные методы патер налистской мобилизации, включая нагнетание этниче

37См.: Рашковский Е.Б. Россия и сопредельный Восток в культурно исто рической перспективе. – Pro et Сontra // М., 2000, т. 5, № 3.

38См.: Hunter Sh. T. Azerbaijan: Search for Identity and New Partners // Nation and Politics in the Soviet Successor States / I. Bremmer, R. Taras (eds). Cambridge: Cambridge Univ. Press, 1993, р. 225–227.

ских и ксенофобских страстей39. И касается это не только Кавказского региона40 или всего комплекса постсоветских «Востоков», но и в существенной мере как самой России, так и постсоветских «Западов» (Украина, Белоруссия, Молдавия, Балтия). Это же касается и республик бывшей Югославии, а по сути дела, и всех посткоммунистических стран Европы.

За былой нигилизм советского общежития, за нигилизм освободительных, равно как и ностальгических, притяза ний 80—90 х, за нигилизм этнократической институцио нализации приходится платить кровью, этническими чистками, обескоренением, скитаниями, ожесточением и одичанием миллионов людей.

Дальше, дальше, дальше?

Близкие перспективы выхода из трагических разрывов «Кавказского мелового круга» пока не просматриваются, и вряд ли у кого то есть готовые рецепты изживания всего этого комплекса десятилетиями и веками накапливавших ся и слишком далеко зашедших противоречий. Но, думаю, высказать некоторые свои соображения по части возмож ных в будущем путей преодоления кризиса я вправе.

Нашу историю истекшего ХХ века можно было бы опи сать как время метаний между архаизмом (или, говоря аккуратнее, традиционализмом) массового сознания и идеями социально политического авангардизма. Причем авангардизма в разных версиях — социалистических, тех нократических, националистических, рыночных. В каж дой из этих версий преобладал и продолжает преобладать антикультурный, социоцентрический элемент, когда на первый план выдвигаются чисто властные и статусные притязания в отношении к самим себе и чисто сырьевой подход в отношении ко всем остальным.

В этих условиях альтернативой подобного рода нигили стическим подходам к человеческой реальности может быть только то, что я назвал бы культурной реформацией, или — в терминах одной из последних моих работ — переоткры

39См.: Ibid. P. 246.

40См.: Маркедонов С.М. Чечня: Война как мир и мир как война // Ab imperio. Казань. 2001. № 4, с. 289.

тием человека41. Или же умением увидеть человека «поверх барьеров», в его духовной сообщенности с другими, непохо жими на него людьми, но в то же время в его неотъемлемом историческом и экзистенциальном своеобразии42.

Такой подход предполагает нечто большее, нежели офи циально исповедуемая во многих странах Запада идеология мультикультурализма: важен не столько момент вынуж денного и институционально упорядоченного сожительства несхожих этносов и субкультур, сколько осознанный прин цип внутренней со!общенности непохожих друг на друга, но сродных в человеческом естестве, в задачах экологиче ского выживания и в гражданском общежитии людей.

Речь идет, разумеется, не о рецептуре, а лишь о долго временном векторе и общекавказского, и общероссийско го, и общечеловеческого развития. Тем более что общий контекст жизни и отношений народов России и Кавказа складывался не только веками совместного проживания, но и в ходе десятилетий становления нынешних глобаль ных отношений и связей.

Во всяком случае, без творческого подвижничества ныне разоренной и социально приниженной многонациональной и многоконфессиональной российской интеллигенции, не толь ко культурной элиты, но и «низовой» интеллигенции — учи тельства, юристов, врачей, журналистов, приходского духо венства (по крайней мере, тех их групп, которые не ослеплены ксенофобией и корыстью), — конфликтная ситуация в регио не и в стране не может быть смягчена и оптимизирована.

Сказанное выше — не досужее интеллигентское мессиан ство и не абстрактные благопожелания. Речь идет пусть о далеко не достаточном, но все же существенно необходимом

41Понятие «культурной реформации» я связываю с объективной потребно стью преодоления не только воспроизводящего себя в огне и крови архаизма, но

иизживших себя элементов индустриальной эпохи, связанных прежде всего с технологическим отношением к человеческой реальности, а также эпохи постиндустриализма и постмодерна, находящих выражение в чисто игровом отношении к судьбам и наследию народов, стран и регионов. По сути дела, свя занных с пренебрежительно игровым отношением к самому феномену человека.

42Эта культурно реформационная тема развивалась в поздних трудах таких мыслитялей, как С. С. Аверинцев,М.М. Бахтин, Г.С. Батищев, В.С. Библер, М.Я. Гефтер, М.К. Мамардашвили, протоиерей А.В. Мень. Обоснованию дан ной темы посвящена важная часть трудов нынешних русских мыслителей и философов , А.В. Ахутина, С.С. Неретиной, А.П. Огурцова, Г.С. Померанца.

человеческом проекте нынешней российской эволюции. Ибо искусство рационального понимания43 и духовного постиже ния человека и мира — вещи всегда дефицитные, а уж в нынешней России и подавно. А если говорить в категориях чисто прикладных, то поднятие интеллектуально духовной и человеческой планки современной российской культуры со временем так или иначе должно положительно сказаться на процессе нормализации жизни народов России.

Чтобы не быть голословным, я хочу в заключение этой статьи отметить по меньшей мере два прагматических аспекта ожидаемой мною «культурной реформации», свя занной с многонациональной и многоконфессиональной российской культурой. Российской, хотя в исходных ее основах — и об этом нельзя забывать — великорусской.

Аспект 1 я связал бы с культурной поддержкой русско язычных меньшинств российских «автономий» и стран ближ него и дальнего зарубежья — поддержкой не в ущерб «автоно миям» или суверенным государствам44. И не в «силовых» или «геополитических» видах, а ради гражданского и духовного достоинства и самой России, и миллионов рассеянных по всему свету и отчасти вросших в экономику, быт и культуру иных народов россиян. Рассеянных, но памятующих о своей исторической родине, о культуре и языке и объективно приз ванных послужить налаживанию взаимопонимания с иными, периферийно российскими и зарубежными, народами.

Аспект 2 я связал бы с еще более запущенным и небре жимым процессом обустройства миллионов людей, пересе лившихся и переселяющихся в нынешнюю Россию из «автономий» и бывших союзных республик.

Значительная часть этой многомиллионной человеческой волны вынужденных мигрантов (не только великороссов, но и украинцев, армян, молдаван, чеченцев, турок месхетин цев, немцев и многих, многих других) попросту бедствует.

43Рациональное — в строгом философском понимании этого слова — вовсе не равнозначно деляческому и манипулятивному.

44К сожалению, перспективно стратегическая важность для России (именно для России!) суверенитета республик постсоветского Востока еще не вполне понята даже многими специалистами, не говоря уже о массе нынеш них дилетантов от геополитики, — имя же им легион.

316

Сказать, что они обделены вниманием нашего бизнеса, наших государственных, партийных, церковных, профсоюз ных и всяческих иных бюрократов, — значит, ничего не ска зать. Зачастую эти люди безотносительно к их этнической графе», уже, по счастью, упраздненной, сталкиваются с пре небрежением, а подчас и с открытой враждебностью и пре следованиями в местах их нового расселения. Хотя понятно и соперничество за статус, за подачки, за жалкую «жилпло щадь», за уголок на базарном прилавке, за рабочие места, за невозделанные и запущенные угодья. Боюсь только, что эта предельная атомизация большинства постсоветских челове ков и связанная с атомизацией ксенофобия грозит печально отозваться на будущих судьбах России. Важность поддерж ки великорусских репатриантов на территориях Российской Федерации самоочевидна. Эти люди вернулись в собствен ный дом, да к тому же еще и в дом с демографическими пока зателями весьма тревожного свойства.

Что же касается иммиграции в нынешние великорус ские области представителей иных народов, то со временем дети и внуки этих людей смогли бы стать полем россий ской «культурной радиации» (выражение Арнольда Джо зефа Тойнби) в нынешнем диаспоризованном мире — толь ко бы не покушаться на культурную идентичность этих людей, не отторгать их и в то же время не «перековывать» их в великороссы, а стараться, чтобы русская культура становилась открытой и привлекательной для новопри бывших. Формы будущей идентификации этих людей решать не нам, а их детям и внукам.

Духовные ресурсы русской культуры, веками созидавшей ся людьми разных регионов, сословий, классов и этнических происхождений под самыми разнообразными и несхожими внутренними и внешними, в том числе и кавказскими, влия ниями, и по сей день велики, хотя и подрываются бытовой ксе нофобией и беззастенчивыми манипуляциями политиканов45.

Эта культура — воистину всемiрно признанный золотой запас, золотая валюта России. Однако эта валюта, как и всякий мiр подлинных наработок человеческого духа, не может лежать под спудом, а призвана действовать благода

45См.: Ковальская Г. Кровь и почва // Еженедельный журнал 2002.

№16.

317

ря ценностям гуманизма (не побоюсь сказать, религиозно го гуманизма) и гражданственности, но никак не ксенофо бии и геополитической ностальгии. И особенно в эпоху той, по словам Мераба Мамардашвили, «антропологиче ской катастрофы», когда потрясены сами «цивилизацион ные основы процесса жизни и общения»46.

Эта мысль, хотелось бы думать, мало помалу, с трудом, со срывами, но все же доходит и до наших руководящих кругов. Так, 6 сентября 2001 года президент Российской Федерации Владимир Путин провозгласил с трибуны Нальчикского госу дарственного университета, то есть в интеллектуальном цен тре столицы сложной, двусубъектной кавказской республики Кабардино Балкарии, государственную программу толерант ности. Разумеется, культурные состояния, в том числе и толе рантность, не поддаются декретированию, да к тому же и толерантность — этническая, религиозная, субкультурная — пусть необходимая, но все же недостаточная духовная сту пень к нормальному человеческому общежитию.

Подлинная же толерантность (да понимают ли это наши власти и наше общество?) — в нынешнем понимании этого слова — есть не брюзгливое и вынужденное «терпение», а нечто большее и духовно значимое: умение, оставаясь самим собой, в какой то мере осмыслить и почувствовать особую ценность, особую внутреннюю специфику иного, непохожего на тебя человека.

Так что президентская декларация в Нальчике представля ется мне событием, имеющим некоторый исторический смысл. Руководитель посттоталитарной России произнес ex cathedra некое человеческое слово. Как никак слово тоже дело. Но дело, повторяю, не просто в государственных дирек тивах или интеллигентских благопожеланиях, а в призвании раздираемой конфликтами России выжить и осуществить себя в поистине тектонических культурных процессах будущего. И как раз в тот период, когда недостаток разумения, веры и куль туры миллионы людей пытаются компенсировать бэконовски ми идолами этнонационализма и религиозной нетерпимости.

2002–2006

46 Мамардашвили М.К. Сознание и цивилизация // О духовности. Тбили си: Мецниереба, 1991, с. 26.

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ. ПОЭТИКА

I. Переоткрытие человека, или Похвала лирической поэзии

Поэзия, не поступайся ширью. Храни живую точность: точность тайн.

Борис Пастернак. Спекторский, гл. 8

Проблема глубинных человеческих смыслов в лириче ской поэзии и, стало быть, духовной, а вместе с ней – и исторической ценности лирической поэзии как была, так и остается неисчерпаемой. А уж в периоды особого людского ожесточения и одичания, включая и нынешний, эта неис черпаемость и насущность должны угадываться каждым из нас…

Вопрос о понимании и определении феномена поэзии занимал людей издавна. Вспомним, как пытался теорети чески подойти к этому вопросу Аристотель.

Согласно Аристотелю, поэзия (уже по первоначальному замыслу поэта) есть внутренне оформленная речь, противо стоящая по своему гармоническому и ритмическому строю «голым словам»1. По Аристотелю, поэзия – это особая форма нашей речи – речи, подражающей какому то высше му порядку, воссоздающей (миметирующей) этот порядок в словесной гармонии и ритме. В этом смысле, если исходить из духа «Поэтики» Аристотеля, развитое поэтическое твор чество, развитый словесный «поэсис», есть непременное условие самораскрытия и саморазвития языка.

1 См.: Поэтика, 1, 1447а; 4, 1448b (пер. М.Л. Гаспарова). – Соч. в четырех томах. Т. 4. – М.: Мысль, 1984, с. 646, 648–649.

Так, согласно античному воззрению, обстоит дело с предметом поэзии. А вот вопрос о том, кто есть подлинный деятель, подлинный субъект поэзии, оставался для антич ного мышления открытым. В платоновском диалоге «Ион» ответ на этот вопрос как бы невольно раздваивается: поэт и рапсод Ион усматривает источник поэтического вдохнове ния и творчества в самом себе, а Сократ – во вдохновляю щей силе Божества. Силе, по сути дела, безотносительной к личности поэта, со всеми его достоинствами, со всем его субъективным недомыслием и тщеславием.

Позднее эта платоновская тема несоизмеримости поэта и Поэзии была подхвачена Пушкиным:

Пока не требует поэта

Ксвященной жертве Аполлон…

Вконце концов, чье же дело поэзия – Божеское или человеческое? И применим ли в трактовке этого вопроса античный логический принцип исключения третьего?

Христианский – Богочеловеческий (если вспомнить круг идей Вл. Соловьева) – дискурс издавна пытался прео долеть и «теоцентрическую» и «антропоцентрическую» крайности в подходах к проблеме творчества в частности, и творчества поэтического. Реальность – в том числе и реаль ность высоких проявлений поэзии – мыслится под сувере нитетом Бога, но она не дана нам помимо нас самих. Как религия, как философствование, как любовь – поэзия свя зана с нашей несамодостаточностью. Эту мысль точно фор мулирует Василий Жуковский в последней строчке своей драматической поэмы «Камоэнс»:

Поэзия есть Бог в святых мечтах земли.

Традиционная европейская культура, в частности и культура поэтическая, была программно и осознанно тео центричной. Последние же века – от времен Вико, Канта и Гердера до времен Маркса, Фрейда, Кроче, Выготского, Бахтина – были веками открытия человека в его особых – социоэкономических, социокультурных, психологиче ских и биосоматических измерениях. Причем открытия,

вольно или невольно опирающегося на старую европей скую теоцентрическую традицию2.

И одновременно – особенно благодаря трудам великих религиозных мыслителей прошлого, ХХ века, включая и наших, российских мыслителей (таких, как Булгаков, Бердяев, Степун и др.) – временами некоего нового, строя щегося на осознанном и глубоком внутриличностном опыте – переоткрытия Бога. И в свете опыта духовного и интеллектуального – переоткрытия человека.

Всё это сполна касается и поэтической сферы.

Собеседник

Одно из интереснейших свидетельств этого парадок сального поэтического переоткрытия – довольно ранняя статья Мандельштама «О собеседнике» (1913).

Согласно Мандельштаму, поэту не пристало «заискивать и оправдываться» перед читателем и обществом3. Ибо поэт, даже самый интимный и лирический поэт, – не должник, не беглец, но, скорее, самый активный, хотя подчас и с трудом угадываемый сопричастник человеческой реальности: «поэ зия как целое всегда направляется к более или менее далеко му, неизвестному адресату, в существовании которого поэт не может сомневаться, не усомнившись в себе»4.

Но кто этот «собеседник» и «адресат», находимый и воз двигаемый поэтом в самом себе? Или, если говорить нынешним, постбахтинским, языком – в своем внутрен нем диалоге? Другой человек, вдохновляющий ангел, Бог? Или все они вместе, иной раз почти что неразличи мые сознанием поэта в непосредственном процессе творче ства? Здесь нам даруется широкая, хотя и небезопасная свобода истолкования. Но ведь всякое обращение к «адре сату» – так или иначе – надеется на ответ…

(И что любопытно: время написания статьи «О собесед нике» – время сложения ранней поэзии Пастернака с ее

2См.: Рашковский Е.Б.. Европейская культура Нового времени: библей ский контекст. // Московское востоковедение. Очерки, исследования, разра ботки. – М.: Изд. фирма «Восточная литература» РАН, 1997.

3Мандельштам О.Э. Собр. соч. в 3т. Т. 2. – N.Y.: Межд. лит. содруже ство, 1971 с. 234.

4Там же, с. 240.