Смыслы в истории. Исследования по истории веры, познания, культуры. Монография

государству всю полноту суверенитета над своей внутренней жизнью и над возможностями своего самоосуществления15.

В моей же системе категорий это наблюдение С.А. Кова лева должно означать констатацию характерной для нашей массовой истории последних двух веков недоста

точности и слабости персоналистического начала. Но последнее является одним из самых драгоценных среди многих и несхожих плодов модерн эпохи.

Впрочем, продолжим разговор о сложности модерн эпо хи в России. «Модерн эпоха» есть, на мой взгляд, эвристи чески необходимая для постижения глобальной и отече ственной истории теоретическая абстракция. Но все же — абстракция. Недостаточность, недостроенность, несовер шенность нашего российского модернизаторства обнаружи ли обе эпохи — и санкт петербургская (эпоха самомодерни зации — оставаясь при исходных своих посылках — аграр ного и сословно теократического общества), и советская.

Советская система, оправдывая и узаконивая себя марксизмом — в его упрощенной, ленинистической вер сии, — мыслила себя как система, безусловно, посткапита листическая, диалектически унаследовавшая все лучшие черты модерн проекта (научно техническую рациональ ность, эталоном которой представлялось гигантское промы шленное предприятие, и идею социального милосердия, отождествленную — по экстремистскому недомыслию — с архаическим принципом казенного всераспреда). Но, строго говоря, — я согласен здесь с М.А. Чешковым — посткапита листической она не была: это была система антикапитали стическая и притом действовавшая в рамках тогдашней мiровой капиталистической системы хозяйства16. Система, отвергавшая такие существенные элементы модерн проекта, как национальное рыночное хозяйство, правоогражденный статус личностей и групп, философский плюрализм. Но вот что поразительно — в обществе, мнившем себя пределом модернизаторских чаяний и возможностей «всего про

15Ковалев С.А. Права человека как национальная идея // Известия. 1998. 15 апреля, c. 5.

16См.: Чешков М.А. Развивающийся мир и посттоталитарная Россия. Новые конфигурации мирового пространства. В поисках глобального теоре тического синтеза. М., 1993.

грессивного человечества» (один из важнейших жаргонных штампов советской эпохи), в обществе сорвавшегося модерн проекта вольно или невольно проглядывали грубо отчетли вые и парадоксальные постмодернистские черты17:

–антииндивидуализм, антибуржуазность и связанная с ними ностальгия по традиционным («соборным»), если не сказать архаическим, формам общежития, вырастающий из абсолютистских и утопических, а потому и безжизнен ных, притязаний власти заведомый идеологический абсо лютизм и — отсюда –

–повышенная роль игрового элемента в политической, экономической и социокультурной сферах. Характерная для понимания игровой подоплеки советской жизни 60 — 70 х годов шутка, распространенная в рабочей среде: «Начальники делают вид, что платят зарплату, а мы дела ем вид, что работаем». Знаменитое «очковтирательство» эпохи «планового хозяйства» также несло в себе суще ственную игровую природу. Правда, за таковую игру чаще всего платилось расточением экологического и экономиче ского потенциала страны, человеческой деградацией и цинизмом, судебными процессами и самоубийствами...

Cама изощренная, поначалу скрытая, но со временем все более и более выдвигавшаяся на поверхность жизни смеховая культура советского общества держалась на «карнавализации» казенных исторических мифов, лозун гов, символики и речевой стилистики. Эстетика подсовет ского анекдота, частушки18 или прибаутки исподволь про

17 Этот парадокс отчетливо прослеживается в исследованиях и печатных выступлениях Б. Гройса, Т. Кибирова, В. Курицына, Б. Парамонова, Д. Пригова

М.Эпштейна.

18 Вот образец так называемой «антисоветской» частушки: Как у милки моей в ж...

Разорвалась клизма. Призрак бродит по Европе, Призрак коммунизма...

Или — Это что за большевик

Лезет к нам на броневик? Кепку старую он носит, Букву «р» не произносит, С виду (!) добрый и простой. Угадайте, кто такой?

никала в эстрадные скетчи, кинокомедии, даже в «боль шую» литературу. Советский смеховой фольклор оказался настолько богат, что в конце концов стал частью неофи циального обихода — отчасти даже и хорошего тона — даже в номенклатурной среде. Навыки смеховой игры советской эпохи не исчерпаны и поныне; во времена прези дентства Б.Н. Ельцина телепрограмма «Куклы» (НТВ), опиравшаяся на традиции советского смехового универсу ма, год за годом оставалась одним из самых заметных культурно общественных явлений постсоветской эпохи. Куклы постсоветских деятелей, подобно Ленину и Бреж неву из былых массовых анекдотических серий, в глазах общества как бы подменяли собой оригиналы; последние же вынуждены были чуть ли не подыгрывать собственным куклам...

Характерное для нынешней России драматическое, «разломное» состояние культурной сферы, т.е. сферы сим волических и духовных отношений, во многом коренится в истории страны, в частности, в той опустошающе перена пряженной односторонности, с какой осуществлялся у нас в XX в. модерн проект. (Эту опустошающую перенапря женность мы свидетельствуем и в истории иных тотали тарных систем, не вполне похожих на советско россий скую: Китай, Куба, Алжир времен президентства Бен Беллы и Бумедьена, Ливия, Иран...)

Все силы страны были как бы принесены в жертву кру той военизированной индустриализации, идеологической мобилизации и геополитическим притязаниям. Но многие экономисты и социологи давно предупреждали об ущерб ности форсированной индустриализации модернизации, ведущей к некомпенсируемому разрушению традицион ных и полутрадиционных форм не только занятости, но и социальности (и, стало быть, всего жизненного уклада людей), и не только в деревне, но и в городе. Следователь но, к нарушению всяческой последовательности и прием ственности не только в социоэкономическом, но и в социо культурном плане19. А псевдокомпенсацией такого разру

19См.: Мюрдаль Г. Современные проблемы «третьего мира». М., 1972, c. 366–369.

шения выступали — во первых, беспрецедентное вовлече ние многомиллионных и социокультурно обескровленных человеческих масс в системы принудительного труда (даровой труд заключенных в ГУЛАГе, фиктивные «тру додни» в колхозах, удержание части доходов формально незакрепощенного населения — «вольняшек» — через систему «государственных займов», привлечение к факти чески подневольному труду военнослужащих и т.д.); а во вторых, как бы балансом, — беспрецедентное вовлечение миллионов людей в системы силового и репрессивного аппарата, политического сыска, нагнетания идеологиче ского неистовства («идеологической борьбы»).

Наследие тоталитарной диктатуры, транслируемое через поколения, оказалось как бы адской машиной под процессами последующей российской истории. И в этих обстоятельствах удивляться приходится не мощи сил рас пада (они самоочевидны), но продемонстрированной исто рией последних десятилетий скрытой мощи антиэнтро пийных сил России. Анализировать эти силы исторически еще преждевременно. Но наблюдения последних лет сви детельствуют не только о поразительной терпеливости и житейской изворотливости значительной части россиян20, но и о том, что большая их часть разуверилась в идеологи ческом абсолютизме и неистовстве.

Итак, наша сложная российская постмодернизация вытекает не столько из базирующейся на электронных тех нологиях преемственности: Традиционность — Модерн — Постмодерн, характерной для обществ Северной Атланти ки и Японии, и не столько из базирующегося на цивилиза ционном взаимоналожении мучительного синтеза Тради

20 Чего стоит один лишь нынешний феномен челночества: сотни тысяч развитых и мобильных людей, зачастую невостребованных по специальности представителей научно технической интеллигенции и квалифицированного пролетариата, вовлечены в тяжелейшие системы межрегиональной рознич ной и мелкооптовой торговли, эксплуатируемой и государством, и посредни ками, и криминальными структурами. Какая страна — да еще в эпоху мар кетинга и электронных связей — может позволить себе такое расточе ние драгоценного человеческого материала? Воистину, как в песне И.О. Дунаевского, «я другой такой страны не знаю». Хотя, разумеется, можно частично описать такое расточение как следствие распада не в меру разросшегося военно промышленного комплекса.

Далее, подорванная база модерн наследия компенсиру ется характерными для нашего общества чертами эконо мического компрадорства, криминализации, парадоксаль ной отраслевой и локальной неофеодализации. Собствен но, таковы основные заказчики и спонсоры нынешнего постсоветского и импортного масскульта (ТВ, радио, эстрады, кинематографа, литературного кича), где тонко дозируются нагнетание «чернухи», ностальгические наст роения и культ успеха. Но при таких условиях манипуля торы и спонсоры систем масскульта сами оказываются как бы невольными заложниками безличной динамики ниги лизма и распада, заложниками собственной же игры кула ками, ножами и оптическими прицелами.

Присмотримся к этой ситуации отечественной масскуль туры через призму трудов теоретиков постмодернизма.

С точки зрения мэтров французского постмодернизма, Бог, человек, нравственные понятия и связи суть лишь преходящие знаковые конвенции общей текстуры Жиз ни — непрерывной, самопреобразующейся в игре своих безличных витальных, информационных и текстуальных параметров; в лучшем случае все это лишь «складки» жиз ненной текстуры. Бог, согласно Ницше, грубо переиначив шему Гегеля, «умер»; нынешний человек — преодолен мiротекстуальным потоком; из недр этого отживающего существа должен выйти предвосхищенный Ницше сверх человек, «заряженный» дочеловеческой витальностью, не говоря уже о силах доорганического и предорганического мiра24. Кем он будет? Киборгом, электронным монстром?25 Или тем же человеком, но озверевшим и осатаневшим в

24См.: Делёз Ж. Фуко / Пер. с фр. Е.В. Семиной. М., 1998. С. 168—171.

25Если говорить о современной массовой культуре, то тематика прише ствия «сверхчеловека» в облике электронного монстра наиболее подробно проигрывается в голливудской кинематографии. Голливудский электронный апокалипсис с точки зрения эстетической может выглядеть отталкивающе. Но философски он иной раз поучителен. Электронные или же биомутантные чудища могут сколь угодно превосходить человека в плане операциональных свойств. Однако за человеком — лишь одна малость, неподвластная чудищам: дар сострадающей любви. И в этой малости — внезапный источник сверхпро граммных решений и непредвиденных сил. В такой трактовке электронного апокалипсиса сказывается неизбывный религиозный субстрат американской культуры. Субстрат, даже Голливуду неподвластный.

информационно электронной игре образов и понятий? У «них» проблема сверхчеловека — пока еще удел академи ческих рассуждений, от которых, правда, — мороз по коже: «...Сверхчеловек — это что то гораздо меньшее, чем исчезновение существующих людей, и нечто гораздо боль шее, чем изменение понятия: это пришествие новой формы, не Бога и не человека, и можно надеяться, что она не будет хуже двух предыдущих»26.

Но у «нас», у «наших», — уже готовые претензии на сверхчеловеческий статус. Здесь все смешалось: и держав но социалистическая ностальгия, и рыночные игры, и информатика, и фрейдистские комплексы. Один из самых мрачных деятелей нашей электронной масскультуры, известный еще с советских времен страстью к сценам жестокости и «чернухи» и умением подлаживаться к любой власти, заявляет открытым текстом: «Правил в журналистике быть не должно. Задача — упаковать и про дать информационный товар, а какими средствами — не имеет значения»27.

От «духовной оппозиции» – к теологической добродетели

Здесь, казалось бы, самое время впасть в тон присяжно го плакальщика. Тем более что социальные ламентации в постсоветской России — своеобразный знак приличия, знак хорошего тона, знак лояльности интеллектуала по отношению к криминализованной части нынешнего истеб лишмента, равно как и по отношению к непримиримой («духовной») оппозиции, чья борьба за власть и статус строятся на путях сознательного нагнетания ярости и отчаяния, вольно или невольно оказываясь подспорьем вящей криминализации страны. Так что ламентационный стиль считаю для себя унизительным.

Опыт историка, просто человека, свидетельствующего жизнь (опять это неприличное слово — «опыт»!), подска зывает мне, что недопустимо сводить российскую действи тельность к одним лишь явлениям «великой криминаль

26Делёз Ж. Указ. соч., с. 171.

27Интервью А. Невзорова Маше Слоним (Рен ТВ, март 1998, программа «Четвертая власть»). Цит. по: Петровская И. Прелесть омерзения и сла дость ненависти // Известия. 1998. 28 марта, с. 6.

ной революции» (Ст. Говорухин); что в стране разбуже ны — особенно среди молодежи — мощные силы выжива ния, а вместе с ними — и силы регенерации экономиче ской, политической и культурной жизни людей. И зача стую — в условиях нечеловеческих. Ибо людьми движет императив не только выживания, но и своеобразно выявившийся в эпоху постмодернизации, в эпоху многооб разных и лабильных связей, императив осмысленного сам оосуществления, — причем такого самоосуществления, которое не вполне вписывается в привычные рамки и мыслительные штампы замкнутых локальных общин или крупных «рационально» бюрократических организаций28. Так или иначе раскрытый выше, или, если угодно, декон струированный, постмодерн контекст нынешней россий ской истории вселяет некоторую надежду на возможную нормализацию, на возможное упорядочение жизни, когда Россия посттоталитарная мало помалу, со срывами и болью, с авторитарными откатами, но все же начнет пре вращаться в Россию свободную и правовую.

Надежда, как известно, «теологическая добродетель». Но она должна быть тем более добродетельна, если не гну шается жизненной эмпирикой и способностью теоретиче ского суждения. Так вот, некоторые обобщения наличного жизненного материала, текущие исследования коллег, а также и мои собственные, и некоторые навыки теоретиче ского дискурса — подводят к следующим трем идеям, под крепляющим надежду на возможное достойное упорядоче ние судеб постмодерн России.

1. Сколь бы критично ни относились мы к интеллигент ским претензиям и абсолютизму, судьбы российской интеллигенции, которую отпевают чуть ли не со времен «Вех», остаются ключевыми для страны29. Ибо именно в эпоху многозначной российской постмодернизации выдви гается еще одна, казалась бы, непредвиденная, но насущ

28См.: Инглхарт Р. Постмодерн: меняющиеся ценности и изменяющиеся общества // Полис. 1997. № 4.

29См.: Лихачев Д.С. В защиту интеллигенции // Возрождение культуры России: истоки и современность: Сб. Вып. 1. СПб., 1993.

ная для нынешней российской культуры задача. Задача эта связана с осмыслением и достроением глубинной вну тренней связи постмодернизирующейся России с наследи ем традиционных культур и с новоевропейской культурой самосознания, включая и российскую, санкт петербург скую ее ветвь. Задача компенсации культурных потерь и насыщения глубинных потребностей культурной преем ственности, задача поддержания культурной укорененно сти (а стало быть, и перспективной динамики роста) ныне шней, постмодернизирующейся России, требует не только интеллектуалов спецов, но именно интеллигентов, т.е. людей, сочетающих в своем внутреннем опыте немалые знания с развитой нравственной мотивацией. Эта задача непреложна. Такого рода «микрокосмогоническим» чело веческим материалом, потребным для этой задачи, Россия пока еще располагает и — отчасти — воспроизводит его.

Вообще, хотелось бы в связи с этим подчеркнуть две осо бенности российской элитарной культуры, существенные как на протяжении санкт петербургского, так и советского и даже отчасти — постсоветского периода нашей истории:

а) ее глубокую «микрокосмичность» и — стало быть — регенерационную способность, т.е. способность самовос становления в самых плачевных и, казалось бы, безнадеж ных исторических положениях;

б) способность в сфере высоких культурных отношений и смыслов отчасти компенсировать авторитарную ущерб ность и тенденции распада нашей социальности (включая всю тяжесть внешних нашествий, варварство революций и реакций, разгулы казенного абсолютизма и т.д.).

Нынешний российский плебс — вопреки всей жесткой реальности атомизации, беззаконий и рэкета — столкнулся с необходимостью взращивать в себе начатки социоэконо мической (а вслед за ней и социокультурной, «микрокосмо гонической») индивидуализации. Процесс, обрывавшийся условиями «военного коммунизма» и коллективизации, снова непреложно стал на повестку дня. Сегодня этот про цесс — трудный, многозначный, пока еще лишь стартовый. Путь от духовной расшатанности слободского существова ния, от Растеряевой улицы (Глеб Успенский) к развитому среднему классу — неблизкий путь. Здесь нельзя не согла

ситься с теми российскими авторами, которые рассматри вают процесс сближения собственности и труда в самом опыте человеческой личности как одну из необходимых предпосылок последующего выживания России.

3. А уж далее – почти что утопия в условиях кормлен ческих и абсолютистских традиций нашего управления и власти. Возможно — на базе повышенной культуры и ком пьютерных технологий — и становление новой, компе тентной и не циничной, подлинно рациональной бюрокра тии и соответствующего менеджерского слоя в государ ственном аппарате, в частном секторе, в общественных организациях. Но такой менеджерский класс не может сложиться лишь за одно поколение...

Здесь, правда, возникает одна существенная трудность социокультурного, а вслед за ней — и идеологического плана. Слишком привычные к патернализму и иждивен честву, мы бездумно и взахлеб разглагольствуем о своей «соборности»30, безуспешно заклиная — под видом защиты своего цивилизационного своеобразия — свою крайнюю монологичность, свой негативный индивидуализм, свою расшатанную способность понимания иных людей и куль тур. Но может быть, наша индивидуализация, равно как и возможная наша будущая, проходящая через самосозна ние непринудительная солидарность — не в кабинетных теориях и не в разудалой публицистике, но в подлинном жизненном праксисе тысяч и тысяч людей, в подлинной микрокосмогонии — существенно расширят наши челове ческие и, следовательно, культуротворческие горизонты.

2000—2001

30 Строго говоря, соборность (латинский эквивалент: communio) есть категория церковно богословская, означающая принцип неслиянности и нераздельности личного и всеобщего в духовной сфере. Личное во всеобщем нерастворимо, всеобщее к личному несводимо; они воспроизводятся в тонкой и живой взаимообращенности. И весь контекст этой связи мыслится глубоко персональным, или, как говорят некоторые православные мыслители, ипо стасным. Когда же категория соборности переносится в сферу мiрских отно шений, она тем самым, неизбежно профанируясь, заменяет личное патерна листским, а всеобщее — коллективным, если не сказать стадным.

III. «Кавказский меловой круг»: трагические судьбы региона

Сейчас мы не можем найти форму сопротивления нынешнему народофобскому, скажем так, убийству, не возвращаясь к переоткрытию жизни через смерть. Мы должны заново открывать жизнь.

Михаил Гефтер1

Этот очерк носит характер сугубо обобщающий. Он не может восполнить ни чтения историографии и источни ков, ни путешествий по Кавказу, ни реального общения с людьми, ни созерцания ландшафтов, памятников архи тектуры и музейных экспонатов, ни вслушивания в рече вые, музыкальные и поэтические ритмы.

Ивсе же, думаю, без некоторого обобщающего «лого са», без попыток теоретического упорядочения любая сколько нибудь сложная и замешанная на вековых проти воречиях человеческая реальность попросту не дана наше му сознанию.

Идля начала разговора напомню кульминационный эпи зод пьесы Бертольта Брехта «Кавказский меловой круг».

По велению судьи, вокруг мальчика Михаила Абашви ли, сына убитого инсургентами губернатора, очерчивается меловой круг. И две женщины, претендующие на материн ство, — бросившая ребенка в грозный час Натела Абашви ли и спасшая, выходившая и усыновившая ребенка ценою своего доброго имени и чуть ли не собственной жизни судо мойка Груше (sic!) Вахнадзе, — приглашаются к некоему поединку. Каждая должна взять малыша за руку: кто выр вет ребенка из круга, той и быть матерью…

Поневоле вспоминаешь этот брехтовский эпизод, когда вдумываешься в судьбы нынешнего Кавказского региона: здесь каждая местность, каждый народ раздираемы проти воречиями геостратегических, экономических и сырьевых потребностей; этнических, религиозных и культурных устремлений; амбиций и страстей лидерского своекоры стия. Притом каждый из народов региона далеко не ребе нок, пассивно ожидающий решения своей судьбы: у каж

1 Гефтер М.Я. От народофобии — к миру миров // Феномен народофобии. Казань, 1994, с. 6.

дого свои — в той или иной мере осознанные — интересы, пристрастия, фобии и страхи. И главное — потребность выжить. Достойно выжить.

Испытание на разрыв

Кавказский регион, условные северные границы кото рого пролегают между низовьями Дона и Волги, а южные (опять таки условно) — по южным границам трех закав казских республик2, представляет собой сложнейший, кипящий внутренними антагонизмами конгломерат нес хожих языков, антропологических типов, религий, социальных и политических традиций. И все же в истории народов региона есть множество общих, сквозных тем, позволяющих условно говорить о некоторой культурно ис торической (если угодно — цивилизационной) общности народов внутри «мелового круга».

Общие и индивидуальные судьбы этого странного пере шейка между Азовским, Черным и Каспийским морями — на разломах. На разломах тектонических плит, континен тов, климатических зон, великих имперских натисков и переселенческих потоков на протяжении всей истории человечества. На разломах Востока и Запада. Сторонних наблюдателей издавна поражали и продолжают поражать парадоксы кавказских характеров: постоянная внутрен няя настороженность – и подчас внезапные «разряжения» внутреннего напряжения во вспышках гнева или в «при падках» великодушия; ранимость – и удивительная, зака ленная веками и тысячелетиями жизнестойкость; повы шенная внутриобщинная солидарность – и высокая спо собность контактировать с «чужими» и выживать среди «чужих»…

2 Трудно представить себе судьбы государств и народов Кавказского региона, не принимая во внимание историю народов, живших или продол жающих жить за нынешними южными пределами закавказских республик. Так, например, лазы, обитающие на территории Турции, представляют собой исламизированную и в значительной мере отуреченную ветвь грузинского народа; население Западной Армении в период Первой мiровой войны оказа лось жертвой османского геноцида; миллионы азербайджанцев компактно проживают на северо западе Ирана. Но разговор о землях и народах, сопре дельных нынешнему Кавказскому региону, — разговор долгий и трудный, заслуживающий особого времени и места.

Нынешний Кавказский регион, как и ряд других регио нов, — это как бы некая новая версия третьего мiра, воз никшая на обломках былого Советского Союза.

Главный Кавказский хребет, его отроги и предгорья издревле были желанным объектом не только для тех, кто был озабочен задачами экспансии, обогащения («золотое руно») и контроля, но и для тех, кто искал прибежища от более сильных соперников. Действительно, не было в исто рии народов евразийского континента сколько нибудь мас штабной империи или сколько нибудь масштабных пересе ленческих потоков, которые не наложили бы своего прямого или косвенного отпечатка на историю, этнодемо графическую композицию и культурное наследие народов Кавказского региона. История каждого из народов Кавказа есть история жизни в экстремальных ситуациях рубежа, в ситуациях природных, культурно исторических, лингви стических и государственных пограничий. В рубежности, разломности — экоисторическая константа жизни кавказ ских народов. Жизни в экстремальных условиях природы, истории и культуры. Эта константа наложила несомнен ный отпечаток на характерный облик любого из кавказ ских народов, нередко удивляющий наблюдателя со сторо ны. Таково, отчасти повторяю сказанное выше, сочетание, казалось бы, сверхчеловеческого терпения и повышенной эмоциональной возбудимости, расчетливости и артистиче ской страстности, умения с завидным мужеством отстаи вать свои чаяния и интересы при способности иной раз совершать опрометчивые поступки с непоправимыми последствиями, жесткости и пластичности, патернализма и индивидуальной предприимчивости3.

3 Едва ли правомерно толковать эти черты как исключительные свойства кавказской психеи. Черты рубежной психологии характерны для многих древнейших народов Европы — горцев или островитян, — сумевших истори чески выжить в условиях тягчайших внешних натисков, закрепиться в осо бых экологических нишах и, сохранив мощнейшие элементы традиционных укладов, развить многомиллионные и высокоприспособленные диаспоры в странах Старого и Нового Света. Таковы, например, албанцы, сицилийцы, сардинцы, корсиканцы, баски — великие и древние, полувосточные марги налы Европы, европейцы, предшествовавшие культурно историческому сло жению самой Европы. Эту мысль я сформулировал благодаря беседе (02.03.2002) с живущим в Италии русским математиком Андреем Алексан дровичем Аграчевым.

Однако столь, казалось бы, парадоксальные черты кав казских характеров, если присмотреться к реальной исто рии многих веков, знаменуют некую неосознанную или полуосознанную (и опять таки рассчитанную на века) стратегию выживания. Выживания как в экстремальных экоисторических условиях собственной родины, так и в экстремальных условиях многовековых диаспор, когда от индивидов и групп требуется умение максимально приспо собиться к чуждым окружениям, не теряя собственной идентичности, оставаясь — и в своей культуре, и в экзи стенции, и в самосознании самими собой.

Экстремальные условия существования на собственной родине культивировали и закрепляли племенной образ жизни. Автаркичность и притом заведомая материальная недостаточность горно аульной экономики обусловливали особый статус кавказского поселения как села!крепости, то есть центра организации трудовых процессов, самоза щиты, укрощения соседей или набегов на них, урегулиро вания внутренних распрей — хозяйственных, субэтниче ских, клановых, кровных 4. Люди жили веками и продол жают жить в состоянии непрекращающейся патри! архальной мобилизации. Разумеется, были в регионе и полосы земли, благословенные для жизни и земледелия (скажем, Кахетия или прикубанские или же надтеречные черноземы). Но тем более опасным было проживание там5.

Малоземелье, скудость ресурсов, климатическая суро вость и общая тревожность исконной кавказской жизни издревле диктовали кавказским народам вынужденные исходы — от эпизодических сезонных откочевок и отходни чества до многомиллионных стабильных миграций и диа

4 См.: Ерохин В.П., Мурадян Р.А., Рашковский Е.Б. и др. Круглый стол: Кавказ и Россия // Дагестанское село: Вопросы идентичности: (На примере рутульцев) / Отв. ред. Т.Ф. Сиверцева. М.: ИВ РАН, 1999, с. 328.

5 Деморализующими факторами кавказского общежития в течение веков были подкупы и стравливание местных князьков и воинов со стороны более силь ных и богатых соседей и превращение Кавказа в некое поле перманентной охоты за рабами. Еще в первой половине позапрошлого века на невольничьих рынках Турции и Ирана торговали «черкесами» и иными «кавказскими пленниками» (см.: Spencer E. Travels in Circassia, Krim Tartary, etc. A Steam Voyage down the Danube, from Vienna to Constantinople and round the Black Sea in 1836. Vol. 1. – L.: H. Colburn, 1838, р. XVII—XVIII, вторая пагинация; р. VI, первая пагинация).

споризации. Ряд племен Западного Кавказа (убыхи и др.) вообще были вынуждены во второй половине XIX века нав сегда покинуть историческую родину. Но для многих наро дов утрата своей исторической колыбели равнозначна и утрате своего этноисторического существования. За диаспо ризацией греков, горских евреев и армян стоит опыт тыся челетий, за вольной или невольной диаспоризацией грузин, азербайджанцев, горских народов, ногайцев, турок месхе тинцев, калмыков — опыт последних трех четырех веков, а уж опыт трагического ХХ столетия и подавно.

Во всяком случае, история XIX—XXI веков выявила зависимость всего склада культурно исторического суще ствования большинства кавказских народов от ситуации некой двойственности. С одной стороны, полуархаическое существование на исконных территориях (с их перманент ным неблагополучием, опасностями, этнической череспо лосицей, борьбой за каждый клочок земли, за каждый выпас, за доступ к источникам воды, к сокращающимся из века в век лесным угодьям, к горным тропам), а с другой — необходимость пластично встраиваться в торгово эконо мические, военные, управленческие и интеллектуальные структуры стран рассеяния (Иран, Турция, Россия, стра ны Ближнего Востока, Европы и Америки). Но эта двой ственность, биполярность исторического бытования кав казских народов всегда была для них как источником жиз ненных сил, так и огромных межэтнических, меж клановых, внутригрупповых и внутриличностных напря жений. А зачастую и источником новых форм ориентации в мiре, социальной и культурной динамики, нетривиаль ных форм религиозного и художественного творчества6. Так что, как указывает один из нынешних исследовате лей, история народов Кавказа, включая — добавлю от себя — и русское его население, есть история не только вза имных вытеснений, борьбы и соперничества, не только устойчивых, сквозь десятилетия и века длящихся антаго

6 О коллизии относительной простоты и архаичности социальных основ тра диционного кавказского общежития и одновременно тонкости и сложности религиозной и художественной культуры местных народов, отчасти компенси рующих суровость и архаизм их социального бытования, см. в трудах А.С. Башкирова, С.О. Хан Магомедова, В.И. Морковина, А.К. Аликберова и др.

низмов — от кровной вражды соседей до этнической вражды, но и история вековых взаимных приспособлений, вековых диффузий этносов, верований, языков, способов художествен ного самовыражения, навыков жизнеустройства7.

Однако фактор перманентного испытания на разрыв остается, увы, непреложным в судьбах народов кавказской сверхэтнической региональной (или, если угодно, цивили зационной) общности. А уж в последние два три века эти испытания усугубились новыми, интернационализирован ными факторами борьбы за доступ к ресурсам природы, власти, информации и влияния.

Россия

Появление российского актора в «Кавказском меловом круге» совпадает со становлением Московского государ ства в XV—XVII веках (контакты Иоанна III с Крымским ханством и таманскими князьками, формальная вассали зация ряда адыгских, а позднее — ногайских и калмы цких племен, проникновение казачества на донские и тер ские земли). Однако подлинный и серьезный натиск Рос сии на Кавказ был связан с вестернизаторскими преобразованиями Петра I, со становлением имперского военного и управленческого аппарата, с ростом торгового, культурного, технологического и демографического потенциала Российской империи. Косвенным и парадок сальным фактором упрочения российского присутствия на Кавказе стала и активность аутсайдеров империи — слабо управляемой из Центра казачьей вольницы, старообряд цев и сектантов, социально неустроенной голытьбы, ссыльных революционеров. Вслед за великороссами, воль но или невольно, тянулись в регион представители иных народов России: украинцы, немцы, поляки, евреи ашке назы, эстонцы и др. Все эти категории новоприбывших с разной степенью успешности пытались на протяжении XVIII — начала ХХ века занимать те или иные социально экологические ниши внутри «Кавказского мелового круга», в тех или иных формах выстраивать свои особые

7 См.: Куртов А.А. Государства Южного Кавказа и Иран // Социально по литическая ситуация на Кавказе: История, современность, перспективы. М.: Ин т политического и военного анализа, 2001, с. 140.

отношения с автохтонным населением. Как бы то ни было, именно через этот регион пролегали исторические пути России не только к христианскому Закавказью, которое без российского присутствия было бы исторически обрече но, не только к Ближнему и Среднему Востоку, но и в существенной мере к Центральной Азии и Дальнему Вос току8. И не случайно Астрахань — город у северо восточ ных пределов региона — оказался одним из первых рос сийских центров специализированных занятий по восто коведению и кавказоведению. Особую роль в этих занятиях сыграли армяне — григориане и католики9.

Разумеется, в макроисторическом плане натиск санкт петербургской России на Кавказ был одним из многочи сленных имперских натисков, не первым и не последним в истории региона. Та же борьба за рубежи, плацдармы и земли, за недра, за контроль над международными стратеги ческими и торговыми коммуникациями — правда, с доволь но сильной идейной, идеалистической подоплекой: поддер жать и спасти закавказских единоверцев христиан, искоре нить разбой, заложничество и работорговлю*, внести элементы европейской цивилизации в жизнь покоренных

8См.: Сопленков С.В. Дорога в Арзрум: Российская общественная мысль

оВостоке: Первая половина XIX века. М.: ВЛ РАН, 2000.

9 См.: Там же. С. 18—24.

* Английский путешественник Эдмунд Спенсер, сумевший (благодаря покровительству важных чиновников Стамбула) проникнуть на невольни чий базар, куда «гяуров» и иностранцев не пускали, сумел зафиксировать цены на молодых рабынь на 1836 год. Несмотря на британскую блокаду невольничьих транспортов в Средиземном море и на соответственную рус скую блокаду Черноморского побережья Кавказа, базар был полон неволь ниц, и цены были таковы: за иную черкешенку, грузинку, мингрелку или гречанку брали по сто фунтов (в пересчете на английские деньги) за голову, за эфиопку –примерно 30, за негритянку – примерно 10–15 (см.: SpenserE. Trevels in Circassia, Krim Tartary, ect. … in 1836. Vol. 1 – l.: H. Colbrun, 1839, h, 152, 268—269). Вообще, в первую половину XIX в. Кавказ оставался зоной перманентной охоты за рабами для невольничьих базаров Турции и Ирана, что являлось существенным фактором деморализации народов региона (см.: Ibid., p. VI first pagination; p. XVII–XVIII, second pagination).

Что же касается продажной цены рабыни, то покупка юной наложницы, могло быть удовольствием лишь для весьма зажиточной части турецкого насе ления; на протяжении второй половины 30 х – первой половины 40 х гг. XIX в. средний душевой доход жителя Великобритании едва ли дотя гивал до 25 фунтов (или, по турецким деньгам, 2,5 курушей). Этим данным я обязан А.М. Петрову, а также книге С.М. Иванова «Османская империя в мировой экономической системе…» (Изд. СПб. университета, 2005, с. 302).

новоподданных империи. Однако то, что было (при всей утрате прежних феодальных вольностей) спасением для христиан Закавказья, обернулось великой трагедией для значительной части аборигенных горских народов. Послед ним пришлось столкнуться с модернизированной военно по литической машиной cанкт петербургской России, вынуж денной бороться с местной полутрибалистской вольницей методами государственного напора. На стороне горцев были привычная и удобная к сопротивлению среда обитания, отчаяние и жажда выживания, религиозно харизматиче ское одушевление джихада; на стороне России — современ ное военное искусство вплоть до экологической войны (вырубка лесов), современные методы бюрократического администрирования и переселенческой политики, изощрен ные методы манипуляции местными племенами и князька ми. Так что на протяжении кавказских войн XIX века еже годный счет убитым с обеих сторон шел на десятки тысяч. Как показывает один из авторитетных историков русской культуры, романтический ореол Кавказа и кавказских войн померк в русском сознании уже где то на исходе 1830 х годов: далее шла кровавая проза борьбы за плацдармы, ком муникации, землю, чины и власть, проза борьбы за соб ственное выживание и за выживание подчиненных10. Прис пособление русской жизни и русского сознания к реально стям подчиняемого и колонизуемого Кавказа было тем более сложным, что россиянам (равно как и всем тогдашним евро пейцам) с трудом давалось осмысление той ориентально клановой формы социальной и во многих отношениях куль турной организации кавказских обществ, которая пронизы вала не только горские общества, но и — во многих отношениях — несравненно более развитые общества кру пных народов Закавказья, включая и христианские11.

Следствия кавказских войн, которые вела царская Рос сия, для местных народов были многозначны. Для значи тельной части горского населения эти войны означали истребление, вытеснение с плодородных земель, вынуж

10См.: Дурылин С.Н. «Герой нашего времени» М.Ю. Лермонтова: Пособие

кизучению романа. М.: Учпедгиз Наркомпроса СССР, 1940, с. 158—159.

11См.: Сопленков С.В. Указ. соч., с. 119—120.

денную эмиграцию полумиллиона людей в Османскую империю («мухаджирство»).

«Российский» Кавказ XIX — начала ХХ века знал мно жество печальных исторических реалий: бесконтрольную чиновническую власть, коррупцию, засилье местных князь ков, их свары и интриги, все то же малоземелье, отголоски трибалистской анархии, религиозные распри, столкновения на аграрной и этнической почве, бандитизм абреков. Но было бы полной исторической несправедливостью игнориро вать огромную упорядочивающую и созидательную роль Санкт Петербургской России в истории народов региона.

Вольное или невольное вовлечение представителей кав казских и в особенности закавказских народов в общерос сийский, а через него и в общеевропейский культурный круг становилось важным упорядочивающим фактором кавказского общежития. Великий грузинский поэт Нико лоз Бараташвили (1817—1845), которому национально ре ставраторские устремления были отнюдь не чужды, писал:

Изгнанников теперешний возврат Оказывает родине услугу.

Они назад с познаньями спешат, Льды Севера расплавив сердцем Юга.

Под нашим небом эти семена Дают тысячекратный плод с десятка. Где меч царил в былые времена, Видна рука гражданского порядка.

(Перевод Бориса Пастернака) 12

Как бы то ни было, последовавшие за кавказскими вой нами полвека с лишним относительной стабильности в регионе (при всей тяжести тогдашних социальных и этниче ских столкновений, в особенности в период между револю цией 1905—1907 годов и Первой мiровой войной) принесли удивительные плоды: начатки спонтанной индустриализа ции; развитие транспортных и почтовых коммуникаций; первые шаги современного банковского дела; внедрение

12 Бараташвили Н. Могила царя Ираклия // Грузинские романтики / Сост. и примеч. Т.П. Буачидзе. Л.: СПб., 1978, с. 248.