Коммуникация и перевод. Монография

личными, избирательными для каждого автора и разновидности текста, они мотивированы и целенаправленны. Над выбором этих способов всегда, таким образом, стоит какая-то неречевая задача, реализация которой и создает свою модальность текста. Коммуникативное намерение и является той самой неречевой задачей, которая реализуется в тексте. В отличие от замысла коммуникативное намерение не может оставаться невоплощенным. Реализуясь в тексте, коммуникативное намерение находит свое проявление в образе автора, а также формирует модальность текста.

О необходимости различения помимо формы и содержания коммуникативного намерения автора писал Т. Сэвори, указывая, что переводчик в процессе перевода должен последовательно ответить на три вопроса: первый: что сказал автор? – второй: что он хотел этим сказать? – третий: как это сказать? [Savory 2002: 33-34].

Одним из важнейших свойств коммуникативного намерения является его направленность, обращенность или адресованность, заключающаяся в том, что высказывание имеет не только автора, но и адресата. При этом по отношению к понятию интерпретация намерение проявляет себя двояко: «как то, что более или менее удачно распознается в речах и действиях, и как то, что регулирует действия интерпретатора» [Демьянков 2009: 58]. С другой стороны, на процесс интерпретации оказывает влияние и намерение интерпретатора, поскольку «интерпретация укладывается в представление слушающего о том, насколько сказанное соположено с намерениями интерпретатора» [Демьянков 2009: 64-65]. И далее: «Обе стороны интенциональности – намерения автора и намерения интерпретатора – тесно связаны между собой, и связь эта весьма индивидуальна: имеется два полюса на непрерывной шкале, характеризующей типы интерпретаторов. На одном полюсе – интерпретаторы, в данном конкретном эпизоде общения (но, разумеется, не обязательно всегда), пытающиеся выявить намерения автора как бы «через замочную скважину». На другом полюсе – те, кто абсолютно на каждом шагевнутреннепротестуетпротивнавязываемойсистемымнений, злорадно констатируякоммуникативныепромахиговорящего» [Демьянков2009: 66].

Наличие коммуникативного намерения автора, а также необходимость учитывать при переводе фактор адресата ни у кого не вызывает сомнений. А вот утверждение о существовании в процессе перевода, в

40

качестве одной из обязательных характеристик и коммуникативного намерения переводчика, как ни странно, многих настораживает. Это не совсем понятно, поскольку, если мы признаем влияние на процесс коммуникации двух его участников (автора и получателя), то представляется вполне логичным признать и влияние на этот процесс и третьего участника – переводчика как посредника коммуникации. Такое «предвзятое» отношение к роли переводчика объясняется, прежде всего, теми требованиями, которые традиционно предъявляются к переводчику: «В переводе из Гёте мы хотим видеть Гёте, а не его переводчика; если б сам Пушкин взялся переводить Гёте, мы и от него потребовали бы, чтоб он показал нам Гёте, а не себя» – так определял задачи переводчика еще В.Г. Белинский в нашей отечественной переводной культуре [Белинский 1955: 277]. Согласно А.В. Федорову, «объективность перевода и сильная индивидуальность переводчика не только совместимы, но и предполагают одна другую» [Федоров 1983: 326]. А Н.В. Гоголь сравнивал истинного переводчика с прозрачным стеклом, в которое он должен превратиться, так, чтобы читателю казалось, что этого стекла и нет вовсе [Гоголь 1952: 170]. К сожалению, такая метафора может оставаться лишь только идеалом, к которому должен стремиться каждый переводчик, но который в реальности, в случае, когда создание художественного текста и его перевод осуществляется двумя различными индивидуумами, пока недостижим, и вряд ли будет достижим когда-либо. И речь идет вовсе не о преднамеренном исправлении или приукрашивании оригинала. Переводчик, выступает в двух ипостасях: читателя оригинального текста и автора текста перевода, то есть воспринимающего и творца. Если мы признаем возможность существования нескольких допустимых вариантов интерпретаций одного и того же текста, а подтверждением тому являются критические статьи, авторы которых нередко по-разному толкуют одно и то же произведение, то почему невозможно существование различных вариантов перевода, основанных на этих разных, но допустимых толкованиях? Как сказал П.М. Топер, «хороший переводчик видит текст как вселенную <…>. При этом он должен тем самым ощущать себя создателем новой вселенной, и он является им. Следовательно, каждый перевод – интерпретация. Следовательно, творческая индивидуальность переводчика не может не сказать-

41

ся в переводе» [Топер 2000: 222]. Человек, осуществляющий перевод художественного текста, не является автоматизированным мыслительным механизмом, и, следовательно, субъективность – одна из доминант профессиональной личности переводчика. При переводе чужого смысла переводчик не может избавиться от собственных пресуппозиций, которые просто не могут совпадать с пресуппозициями автора оригинала, если, конечно, это не один и тот же человек. Переводчик машинально, неосознанно и интуитивно будет формировать у своего читателя свое положительное или отрицательное или нейтральное отношение к передаваемой информации.

Безусловно, коммуникативное намерение переводчика зависимо не только от личного отношения переводчика к информации, от того воздействия, которое на него оказывает сам автор текста, но и от таких собственных свойств, как уровня владения языком, культурой, темой изложения. Переводчик может, например, не принимать идей автора в силу своего непрофессионализма, речевой некомпетентности, принадлежности к иной научной школе. Он может просто не понимать идей автора или быть к ним равнодушен. И все это отношение всегда отразится в тексте перевода, хочет этого переводчик или нет.

Переводческие ошибки, обусловленные недостаточным знанием языка и/или культуры перевода, являются следствием проявления коммуникативного намерения переводчика, поскольку в таком случае его формирование происходит на основе ошибочной интерпретации оригинала. В связи с этим показателен перевод с немецкого французского романа Шарля-Луи Филиппа Валентином Сметаничем, в котором внучка, живущая в Париже, посылает своему старому дедушке деньги в деревню и советует: «Сходи на эти деньги к девочкам, чтобы не утруждать бабушку». Как отмечает К.И. Чуковский, «эта фраза предопределила дальнейшее отношение переводчика к героине. Он решил, что жизнь в Париже развратила ее, и всем ее дальнейшим поступкам придал оттенок цинизма» [Чуковский 1988: 12]. На самом деле проблема лежала в ошибочном переводе на немецкий язык – «внучка, посылая дедушке деньги, отнюдь не предлагала ему истратить эти деньги на распутство, а просто советовала взять служанку, чтобы бабушке было легче справляться с домашней работой» [Чуковский 1988: 13-14].

42

На наш взгляд, существование коммуникативного намерения переводчика определяется двумя основными положениями: переводчик – это интерпретатор, переводчик – это творец. По словам того же П.М. Топера, «различия творческого процесса писателя и переводчика заключаются в том, что писатель идет от действительности и своего восприятия ее к закрепленному образу; переводчик идет от текста оригинала и восстанавливаемой в воображении действительности в ее образном воплощении через вторичное направленное восприятие ее к новому образному воплощению, закрепленному в тексте перевода» [Топер 2000: 38-39]. В целом же процесс художественного перевода состоит из двух взаимосвязанных, необязательно последовательных и осознанных этапов – анализа и синтеза. При этом на стадии анализа переводчик не ограничивается исключительно работой с иноязычным текстом: переводчик художественной литературы должен понять жизнь, изображенную автором, людей, описанных им, увидеть жесты героев, средств такими факторами как пол и даже психологический тип [Белянин 2000; Сорокин 2003].

Несомненно, личность переводчика не может не оставить своего отпечатка на тексте перевода, он с неизбежностью отражается на переводе, как и особенности представителя другой профессии на продукте его труда. Кроме того, один из парадоксов художественного перевода заключается в том, что нередко прекрасные переводчики могут быть слабыми оригинальными писателями, но и большие писатели нередко оказываются слабыми переводчиками. Невозможность отказаться от собственного стиля приводит к появлению таких переводов, которые, по сути, утрачивают свою связь с оригиналом, такими стали переводы Шелли Бальмонтом, в которых, по мнению К.И. Чуковского Бальмонт «исказил самую физиономию Шелли, он придал его прекрасному лицу черты своей собственной личности. Получилось новое лицо, полуШелли, полу-Бальмонт – некий, я сказалбы, Шельмонт» [Чуковский1968: 27].

Однако даже в тех случаях, когда переводчик намеренно и целенаправленно отказывается от собственного «я», с тем, чтобы не заслонить индивидуальности автора, переводчик не сможет стать невидимым и нейтральны передатчиком информации. Поскольку основная природа человеческой личности сказывается не только в сознательных, но и в

43

бессознательных ее проявлениях, то и помимо воли переводчика его личность будет достаточно выражена. При этом личность переводчика находит свое проявление в его коммуникативных установках, а его творческая индивидуальность проявляется не в его добавлениях и опущениях, а в том какими средствами добивается он наилучшего выполнения своей переводческой задачи.

На наш взгляд, коммуникативное намерение переводчика, возникающее на основе интерпретации переводчиком коммуникативного намерения автора, а также собственного понимания описываемой действительности, обусловленного личной жизненной позицией переводчика, находит отражение именно в выборе языковых средств. С целью выявления коммуникативного намерения переводчика можно опираться на сравнительный анализ текстов оригинала и перевода, и в частности используемыхавторомипереводчикамиязыковыхсредств.

Подводя итог сказанному в этом параграфе, стоит отметить, что, несмотря на то, что ученые расходятся во мнениях относительно вопроса о роли личности переводчика в художественном тексте, мы склонны считать, вслед за В.С. Виноградовым, что наличие в тексте перевода черт, обусловленных индивидуальностью переводчиков, нежелательно, но неизбежно [Виноградов 2001: 66]. Творческая индивидуальность переводчика существует реально. В связи с этим мы считаем одной из актуальных задач современного отечественного переводоведения – необходимость подробного изучения этого аспекта перевода с тем, чтобы установить закономерности его проявления. А поскольку коммуникативное намерение переводчика проявляется именно в выборе языковых средств, необходимо проведение сравнительного исследования текстов оригинала и перевода, а также языковых средств, используемых автором и переводчиком.

§ 2. Языковые средства выражения коммуникативного намерения переводчика

Различия в языковом строе языков оригинала и перевода, ограничения потенциала языка – это, лишь, одна из причин невозможности создания текста перевода, являющегося полным эквивалентом оригина-

44

ла. Второй, менее очевидной, но от того не менее существенной причиной, является невозможность единой интерпретации одного и того же текста разными читателями, которая вызвана различиями мировоззрений, жизненного опыта, психологического типа личностей интерпретаторов. Иногда понимание, восприятие произведения, его отдельных частей, образов автором и переводчиком заведомо не одинаково, что приводит к существенному искажению переводчиком коммуникативного намерения автора. Однако даже в тех случаях, когда переводчикинтерпретатор намеренно отказывается от собственного «я», с тем чтобы максимально полно передать в тексте перевода коммуникативное намерение автора оригинального текста, неосознанное значительное или незначительное искажение идей автора переводчиком неизбежно. Это объясняется тем фактом, что как бы ни были автор и переводчик близки друг другу по духу, это в любом случае две разные личности, которые по-разному воспринимают окружающую, в том числе и отраженную в произведении действительность.

Между тем, в теории перевода к текстам перевода, искажающим авторский текст, традиционно применяются такие понятия как вольный перевод и пересказ. При этом принято считать, что вольный перевод отличается от собственно перевода некоторыми различиями на уровне содержательно-фактуальной информации (по И.Р. Гальперину) [Гальперин 1981], например, в случае изменения имен героев, полного подчинения оригинального текста культуре перевода. В частности таким переводом является перевод В. Набокова «Приключений Алисы в стране чудес». Пересказом называют тексты перевода, в которых содержа- тельно-фактуальная информация претерпевает еще более значительные изменения, например, в тексте перевода могут опускаться или, наоборот, добавляться целые отрывки текста. Например, в пересказе «Волшебника из страны Оз» А. Волковым.

Если же в тексте перевода отсутствуют изменения подобного рода его принято называть собственно переводом оригинального произведения. Однако сравнительный анализ текстов оригинала и перевода показывает, что, сохранение содержательно-фактуальной информации в тексте не обязательно обеспечивает сохранение в неизменном виде содер- жательно-контекстуальную информацию.

45

В связи с этим возникает вопрос: если несоответствие коммуникативного намерения автора и коммуникативного намерения переводчика обусловлено не искажением фактуальной информации, то тогда каким же образом коммуникативное намерение проявляетсяв текстеперевода?

Действия переводчика, в результате которых осуществляется переход от текста оригинала к тексту перевода, часто интуитивны, и переводчик подчас не осознает, чем он руководствовался при выборе того или иного варианта. Реальный процесс перевода осуществляется в мозгу переводчика и недоступен для непосредственного наблюдения и исследования. Поэтому изучение процесса перевода производится косвенным путем – мы можем судить о коммуникативном намерении переводчика только на основании форм его реализации, то есть на основании сравнения языковых средств, использованных автором и средств, употребленных переводчиком в результате осуществления определенных переводческих трансформаций.

При этом, несмотря на то, что коммуникативное намерение переводчика является неречевой задачей, реализуемой в рамках всего художественного текста, состоящей из коммуникативных намерений отдельных высказываний, но не равной сумме этих последних, возможно изучение коммуникативного намерения переводчика на основании последовательного изучения отдельных коммуникативных намерений высказываний при учете их переосмысления в контексте всего произведения, эпохи написания произведения, авторского стиля и социального и культурногоконтекста, в которомфункционирует перевод.

При определении коммуникативного намерения отдельных высказываний допустимо применение метода интроспекции, основываясь на предположении, которое высказала в свое время Е.В. Падучева [Падучева 1996: 455-457]: если в процессе коммуникации общающиеся способны легко и точно определять коммуникативные намерения своих собеседников, даже если цель высказывания не выражена прямо формой предложения? и реагируют в соответствии с ними, а ошибиться в определении коммуникативного намерения может разве что ребенок, еще не овладевший правилами общения, то возможно и объективное определение коммуникативного намерения как автора, так и переводчика, а так-

46

же их отдельных высказываний, связанных контекстом художественного произведения.

Для того, чтобы ответить на поставленные в Предисловии к данной книге и в Главе I и II вопрос, как проявляется коммуникативное намерение переводчика в тексте перевода нами был проведен сравнительный анализ четырех вариантов перевода рассказа А.П. Чехова «Дама с собачкой»: трех переводов на английский язык, из них два были сделаны переводчицами из Великобритании – Айви Литвиновой (в дальнейшем – перевод А) и Констанс Гарнетт (перевод Б), а третий издан в американском издательстве под редакцией Луны Хэн (перевод В); и одного перевода на французский язык – перевод Колетт Стояновой (перевод Г), а также предложена классификация языковых средств выражения коммуникативногонамерения переводчика.

В ходе исследования нами были выделены следующие классы таких языковых средств: лексические, грамматические (в том числе морфологические и синтаксические), звукобуквенные и пунктуационные. При этом основное внимание мы уделяем в нашей книге лексическим, грамматическим, морфологическим и синтаксическим языковым средствам. Класс пунктуационных средств менее представлен в нашей книге, поскольку данные языковые средства выражения коммуникативного намерения переводчика оказались менее частотными по сравнению со средствами, принадлежащими к остальным классам. Звукобуквенный класс рассматривается нами только в связи с изменением звучания имен персонажей в текстах перевода. Звукобуквенные языковые средства, безусловно, также способствуют проявлению коммуникативного намерения переводчика, однако данные языковые средства, на наш взгляд, требуют отдельного подробного изучения.

ГЛАВА 3. СИНТАКСИС

§ 1. Коммуникативный синтаксис

Коммуникативный синтаксис – это современная лингвистическая модель порождения русской речи, модель прикладная. При этом фор-

47

мируется иное, нежели при формальном подходе, лингвистическое мышление, чтобы подвести к осознанию языка как коммуникативной системы, что позволяет увидеть его как бы изнутри, и представить возможность иных конфигураций смыслов, иных средств их выражения и механизмов, осуществляющих функционирование этих средств в языке.

Идеи коммуникативного синтаксиса в отечественной лингвистике начала XXI века развивают в ряде своих работ М.В. Всеволодова и Г. А. Золотова [Всеволодова 2005; Золотова 1998]. Коммуникативный синтаксис она квалифицирует как фрагмент грамматики речи. При этом она совершенно справедливо полагает, что основными объектами коммуникативного синтаксиса являются: план содержания – семантическое пространство языка; план выражения— формальные единицы и объекты; языковые механизмы, обеспечивающие возникновение и функционирование речевых построений.

Единицами плана выражения в коммуникативном синтаксисе являются: 1) синтаксическая форма слова, или синтаксема; 2) функциональная разновидность именных синтаксем – именная группа; 3) пред- ложение-высказывание. Объектами описания в рамках плана выражения являются также словосочетание и текст, включающий как часть своей структуры сверхфразовое единство, или сложное синтаксической целое. Единицами плана содержания являются семы (лексические, грамматические и лексико-грамматические) и системы значений, которые образуют коммуникативно-семантические категории и коммуни- кативно-семантические поля.

Системы значений представляют в этой связи более крупные единицы плана содержания, являясь составляющими коммуникативносемантических полей. Соединение всех систем значений вокруг определенного языкового концепта позволяет собрать коммуникативносемантическое поле, например поле локативности. В выражении пространственных отношений в русском языке, например, участвуют средства: а) лексические, в том числе: специальные имена, обслуживающие это значение, – пространство, место, сторона, край, окраина, центр,

середина и др.; названия пространственных параметров – длина, ширина, высота и др.; названия пространственных единиц измерения – ар-

шин, метр, гектар и др; локативные предикаты – находиться, распола-

48

гаться, размещаться и др.; прилагательные – лесной, речной, настоль-

ный и др.; б) грамматико-лексические: локативные наречия – здесь, там, близко и др.; падежные и предложно-падежные формы существительного – в доме, за домом, перед домом; морфологические – Предложный падеж с окончанием -у – в лесу, на мосту; в) словообразователь-

ные: стрельбище, стойбище, библиотека, аэродром, космодром; г) син-

таксические: бытийные предложения – На столе книга; В лесу есть змеи; локативно-предикатные предложения– Книга– настоле; Отец– дома.

В той модели языка, фрагментом которой выступает коммуникативный синтаксис, и который переводчиком кладется в основу одной из переводческих практик, именно – практики синтаксического уподобления [Базылев 2010: 180], сохраняется уровневый принцип использования языковых единиц: а) лексемы и синтаксическая классификация лексики; б) понятийные категории и соответствующие функциональносемантические поля; в) синтаксемы; г) именные группы; д) предложения; е) текст. Концепция коммуникативного синтаксиса, применительно к практике перевода, базируется на организующей роли синтаксиса, поэтому основной единицей в описании является предложение: по отношению к предложению классифицируются лексемы и синтаксемы, текст рассматривается как результат соединения предложений.

Предложение в коммуникативном синтаксисе представлено как четырехуровневая структура, образованная в результате соединения денотативного уровня – соотнесенность с внеязыковой ситуацией, понятие типовой ситуации, коммуникативного уровня – линейноинтонационная структура предложения, семантического уровня – типовое значение модели предложения, синтаксического уровня – модель предложения, организованная определенным соединением членов предложения.

Представляя себе русские предложения в рамках коммуникативного синтаксиса как переход от смысла к форме, переводчик устанавливает совпадение/несовпадение денотативного содержания (типовой ситуации) и типового значения. При этом переводчиком детально прорабатывается система синтаксических синонимов: это позволяет представить отношения между языковыми единицами как динамические, соединить их с условиями речевой деятельности и коммуникативными за-

49