Коммуникация и перевод. Монография

этот стереотип индивидуализирован значительным объемом невербальной информации, концептуально важной для всего произведения (Галя подобна весне, и вместе с тем все ничтожно в сравнении с ней, она обычна и необычна).

В отличие от собственно авторских пунктуационных приемов, пунктуационные штампы используются многими авторами в сходных ситуациях (структурных и смысловых), напоминая тем самым устойчивые тропы. Нельзя сказать, что такое употребление знака плохо, напротив, ест немало мастерских использований этих знаков в образцовых художественных текстах, хотя, безусловно, они не поражают необычностью, в них нет той степени «экспрессивности новизны», которая заставила бы читателя остановиться и задуматься о причине использования такого знака, а следовательно – привлекла бы его внимание к разгадыванию подтекстного смысла данногохудожественноготекста.

Вместе с тем знаки-штампы в силу своей «типичности» позволяют быстро и точно понять вербально не выраженный авторский замысел (например, контраст, быстрая смена событий, неожиданность результата, обозначенные с помощью тире; умолчание, пауза, выраженные с помощью многоточия, и т.п.):

Любовный крест тяжел – и мы его не тронем. Вчерашний день прошел – и мы его схороним (М.Цветаева)

Или:

То и дело в яркой синеве над ними скопляются белые облака, высоко перекатывается гром, потом начинает сыпать сквозь солнце блестящий дождь, быстропревращающийсяотзноявдушистыйсосновыйпар...

Все мокро, жирно, зеркально... (И.Бунин «Муза»).

Типичность использованного приема позволяет читателю домысливать текст в рамках четко очерченного авторского замысла. Хотя и здесь вербализация скрытого смысла может иметь достаточно индивидуальный характер. Так, жизненный опыт, фоновые знания, степень эстетической чуткости двух разных читателей позволят им по-разному мысленно продолжить, например, картину влажного летнего дня в центральной полосе России (см., пример из рассказа И.Бунина «Муза»), хотя постановка многоточия в этом случае достаточно традиционна – здесь имеет место формально законченное высказывание, за пределами

150

которого остается, однако, нечто недоговоренное, но существенное и понятное слушателю или читателю на основании того, что уже сказано.

Собственно индивидуальные знаки препинания содержат художественную информацию в гораздо большем объеме, чем знаки-штампы, поскольку их употребление и вызывается, прежде всего, необходимостью для автора выразить такую информацию. Например:

Память о Вас – легким дымком, Синим дымком за моим окном. Память о Вас – тихим домком.

Тихий домок – Ваш – под замком (М.Цветаева)

Характер скрытой информации в этом случае не регламентирован практикой, нетипичен. Использование индивидуально-авторской пунктуации в этом примере акцентирует внимание читателя на особом фонетическом строе строки – паронимической аттракции сходнозвучаших и контекстуально семантически сближающихся слов (дымком – домком – замком). Это дает возможность читателю стать «сотворцом» текста, объясняя причину употребления такого знака и контекстуального сближения вне текста достаточно далеко стоящих друг от друга по значению слов. Толкование текставэтомслучаевсегдабудетвбольшейстепенисубъективным.

Нерегламентированные знаки препинания (собственно авторская и несобственно авторская пунктуация), безусловно, не могут сами, без учета особенностей семантики и структуры единиц, в которых они использованы, выражать скрытой информации. Вместе с тем в разных контекстах нерегламентированная пунктуация может служить знаком фактуальной, концептуальной, а также эмоционально-экспрессивной информации. Например:

Он осмелел, возвысил голос:

- Да, за что и зачем? зачем было вам...

Она поймала его висящую руку и стиснула ее: - Молчи...

Валя, я ничего не понимаю... (И.Бунин «Зойка и Валерия»)

Вданном примере, имитирующем разговорную речь, многоточие

вприведенных неполных (структурно или семантически) конструкциях (несобственно авторские знаки препинания) – знак отнесенной в подтекст фактуальной информации.

151

Вследующем тексте: Отец мой был похож на ворона. Мне пришло в голову, когда я был еще мальчиком: увидал однажды в «Ниве» картинку, какую-то скалу и на ней Наполеона с его белым брюшком и лосинами, в черных коротких сапожках, и вдруг засмеялся от радости, вспомнив картинки в «Полярных путешествиях» Богданова, – так похож показался мне Наполеон на пингвина, – а потом грустно подумал:

апапа похож на ворона... (И.Бунин «Ворон») – концептуально важное предложение, дважды повторенное в тексте («Папа похож на ворона»), выделено многоточием.

Собственно концептуальная информация обычно не может быть отделена от эмоционально-экспрессивного компонента:

Он пошел по двору, опять остановился, поднял голову: уходящая все глубже и глубже ввысь звездность и там какая-то страшная черно-синяя темнота, провалы куда-то... и спокойствие, молчание, непонятная, великая пустыня, безжизненная и бесцельная красота мира... безмолвная, вечная религиозность ночи... и он один, лицом к лицу со всем этим, в бездне между небом иземлей... (И.Бунин«ЗойкаиВалерия»).

Вданном случае многоточие передает как высокую эмоциональность повествования, так и концептуальную важность отделяемых многоточием элементов текста.

Скрытая информация, знаком которой служит нерегламентированная пунктуация, всегда субъективно предусмотрена, планируема автором (хотя процесс выбора знака может быть до определенной степени бессознательным – по принципу «нравится/не нравится»); автор чувствует значимость такого выбора: «Сохранить мои знаки препинания, поставить ударения над теми словами, что указаны мной...» – писал тонкий стилист И.А.Бунин, посылаярукописьН.Д.Телешову.

Пунктуационно обозначенная скрытая информация в основном является факультативной для восприятия – содержание текста (проективное, фабульное) может быть понято и без нее, хотя текстовые глубинные смыслы, а значит – и авторский замысел воспринимаются только после обращения к анализу информационной нагрузки, не регламентированнойправиламипунктуациихудожественногопроизведения.

Итак, пунктуационная система художественного текста включает в себя как регламентированные действующими правилами, так и нерег-

152

ламентированные знаки препинания, в число последних входят знакиштампы, используемые рядом авторов для выражения типовой скрытой информации, и собственно авторские знаки, употребляемые в данной функции только одним автором и его младшими последователями и подражателями. Нерегламентированная пунктуация является, как было сказано в начале статьи, знаком существования разных видов скрытой информации (фактуальной, концептуальной, эмоциональноэкспрессивной), причем различные виды информации представлены обычно в нерасчлененном виде. Нерегламентированная пунктуация не может сама, вне словесного контекста, выражать скрытую информацию, но лишь указывает на ее присутствие. Вербализация такой скрытой информации всегда имеет налет субъективности, хотя и не беспредельной: возможные границы скрытых смыслов очерчены смысловыми возможностями художественного текста.

§ 2. Пунктуационные средства выражения коммуникативного намерения переводчика

Данный класс языковых средств овнешнения коммуникативного намерения переводчика крайне немногочислен. Он представлен шестью случаями замены точки восклицательным знаком (все шесть случаев принадлежат переводу Б), одним случаем преобразований обратного характера (перевод А), одним случаем устранения кавычек, используемых для цитирования и одним случаем добавления кавычек с целью цитирования.

Замена точки восклицательным знаком способствует повышению эмоциональности повествования и, в частности, делает более эмоциональной речь героев, устранение восклицательного знака, напротив, эмоциональность снижает. Добавление цитаты привлекает внимание читателя к явлению, в связи с которым эта цитата употребляется, и, наконец, опущение кавычек приводит к импликации оригинального значения, т.е. по сути, то, что в оригинале выражено явно, открыто, в переводе предстает в виде намека.

А.П. Чехов: Полно, полно... – бормотал он. Перевод А: «Успокойся, успокойся», – бормотал он. Перевод Б: « Тихо, тихо!» – бормотал он.

153

Перевод В: «Не надо, не надо», – бормотал он. Перевод Г: «Полно, полно!» – бормотал он.

На наш взгляд, в данном случае замена многоточия восклицательным знаком в переводе Б недопустима, поскольку свидетельствует о чрезмерной эмоциональности Гурова, возможно, являющейся реакцией на упоминание Анной Сергеевной дьявола. Если в оригинале фраза Полно, полно! используется Гуровым для того, чтобы успокоить Анну Сергеевну, то в переводе, в при чтении перевода Б создается впечатление, что Гуров весьма встревожен, возможно, даже напуган. Остальные переводчики верно передают значение, заключенное в оригинале, однако, при этом стоит отметить, что фраза полно является устаревшей, что не учитывается при переводе.

ЗАКЛЮЧЕНИЕ Перевод и коммуникация

Художественная литература, как и любой другой вид искусств, предполагает оценочное отношение воспринимающего к воспринимаемому произведению искусства. Следовательно, произведения художественной литературы не могут существовать вне интерпретации. Различия мировоззрений и личностных качеств каждого воспринимающего, выступающего в роли интерпретатора, обусловливают вариативность интерпретации одного и того же произведения.

В художественном переводе, интерпретатор, в роли которого выступает переводчик, воплощает собственное понимание оригинального произведения в своем произведении, что исключает полную математическую эквивалентность продуктов авторского и переводческого творчества, а именно оригинала и перевода.

Исследования процесса коммуникации в переводе показывают, что художественный перевод является одним из видов исполнительского искусства. Таким образом, переводчик, выступая в двух ипостасях интерпретатора оригинального текста и автора текста перевода, не являясь индивидуумом, идентичным автору оригинала, непременно вносит в текст перевода элементы собственного понимания оригинала. Это

154

иявляется причиной расхождений в коммуникативном намерении автора и коммуникативном намерении переводчика, которые возникают вследствие различия целей и мотивов, которые автор и переводчик преследуют при создании художественного произведения.

Однако доказательство наличия коммуникативного намерения переводчика требует разработки метода его выявления. Поскольку коммуникативное намерение не подлежит непосредственному наблюдению

иизучению, так как представляет собой своеобразный «черный ящик», то его исследование возможно только в виде исследования конечного продукта авторского творчества, в котором и находит проявление коммуникативное намерение.

Опираясь на гипотезу, что коммуникативное намерение находит проявление в языковых средствах, используемых автором и переводчиком, мы посчитали необходимым провести сравнительный лингвистический анализ оригинала и текстов перевода. При этом выявлению расхождений, присутствующих в переводе, способствовал метод обратного перевода, то есть перевода текста перевода на язык оригинала.

При этом, несмотря на то, что коммуникативное намерение переводчика является неречевой задачей, реализуемой в рамках всего художественного текста, состоящей из коммуникативных намерений отдельных высказываний, но не равной сумме этих коммуникативных намерений высказываний, возможно изучение коммуникативного намерения переводчика на основании последовательного изучения отдельных коммуникативных намерений высказываний при учете их переосмысления в контексте всего произведения, эпохи написания произведения, авторского стиля и социального и культурного контекста, в котором функционирует перевод.

При определении коммуникативного намерения отдельных высказываний мы применяли метод интроспекции, основываясь на предположении, что если в процессе коммуникации общающиеся способны определять коммуникативные намерения своих собеседников и реагировать в соответствии с ними, то возможно и объективное определение коммуникативного намерения автора и коммуникативного намерения переводчика отдельных высказываний, связанных контекстом художественного произведения.

155

Последующее сравнение соответствующих языковых средств оригинала и перевода позволило выявить различия в коммуникативных намерениях автора и переводчика. Поскольку переводчик, помимо всего прочего, сталкивается с проблемами языкового характера, которые заключаются в крайне ограниченном наличии полных эквивалентов в языках оригинала и перевода, ему необходимо обращаться к тем или иным переводческим приемам. Множество различных переводческих приемов нередко позволяет переводчику выбирать один прием из нескольких возможных. Даже в рамках одного приема в большинстве случаев выбор переводчика не ограничен одним языковым средством.

Изучение языковых средств выражения коммуникативного намерения переводчика показало, что наиболее распространенным является употребление лексических средств, при использовании которых выражение коммуникативного намерения переводчика осуществляется в основном за счет незначительных или тотальных изменений в значении той или иной лексической единицы. Лексические средства могут применяться как отдельно, так и в сочетании с другими языковыми средствами выражения коммуникативного намерения переводчика. Грамматических средства не в меньшей степени, нежели лексические, способны выражать различные оттенки значений, отражающие коммуникативное намерение переводчика. При этом лексическая эквивалентность не обязательно подразумевает эквивалентность грамматическую. Подобно лексическому коннотативному значению грамматическое значение может способствовать формированию у читателя положительного или отрицательного восприятия персонажа.

Применение квантитативного метода позволило доказать наше предположение, что выбор языковых средств переводчиком при наличии ограничения потенциала языка и функционально-стилистических ограничений не хаотичен, а подчинен коммуникативному намерению переводчика. Автор и переводчик, как соавтор текста на языке перевода, неизбежно передают читателю посредством текста свое понимание изображаемой действительности. Анализ характеристик образа главного героя Д.Д. Гурова в рассказе А.П. Чехова «Дама с собачкой» показал, что данный образ по-разному воспринимается автором и переводчиками.

156

В оригинале изображение героя в первой главе, в которой читатель знакомится с Гуровым, близко к нейтральному с незначительной негативной окраской; во второй главе, в которой разворачивается южный роман Гурова с Анной Сергеевной процент негативных характеристик нарастает; третьей главе, которой соответствует «переломный момент», момент «прозрения» в жизни Гурова, и четвертой, описывающей духовное единение героев, свойственно положительное отношение автора к образу Д.Д. Гурова, при этом количество положительных характеристик героя постепенно увеличивается от третьей главы к четвертой. Таким образом, согласно позиции автора, герой Чехова меняется и меняется в лучшую сторону. При этом качественное изменение образа Гурова наблюдается в третьей главе. Положительное изображение героя в третьей и четвертой главах свойственно помимо оригинала только переводу Колетт Стояновой. В остальных переводах в третьей главе сохраняется негативное изображение героя переводчиками. Кроме того, в переводах Констанс Гарнетт и Луны Хэн значение положительных, отрицательных и нейтральных характеристик примерно равно в первой, второй и третьей главах, что свидетельствует о том, что в данных вариантах перевода образ Гурова более статичен, чем в оригинале. Следовательно, образу героя в большей степени свойственна динамика в переводе Айви Литвиновой и в меньшей степени – в переводе В. Помимо этого, для перевода Айви Литвиновой характерна большая эмоциональность повествования. В отличие от оригинала, в котором в целом при описании образа главного героя автор воздерживается от того, чтобы осуждать поведение и поступки Гурова, в переводе Айви Литвиновой такое негативное суждение очевидно. Даже в четвертой главе, в которой значение положительных, отрицательных и нейтральных характеристик в переводе Айви Литвиновой впервые приобретает положительное значение, все-таки сохраняется осадок отрицательного восприятия образа героя переводчиком.

Различия в трактовке образа главного героя в оригинале и переводе указывает на несовпадение коммуникативных намерений автора в оригинале и текстах перевода, а, следовательно, свидетельствует о том, что помимо коммуникативного намерения автора в тексте перевода присутствует и коммуникативное намерение переводчика, которое, на-

157

слаиваясь на коммуникативное намерение автора, создает иллюзию полного с ним совпадения. Однако подробный анализ текстов оригинала и переводов, показывает, что в текстах перевода возможны существенные отклонения коммуникативного намерения переводчика от коммуникативного намерения автора оригинала. Для определения отклонений коммуникативного намерения переводчика от коммуникативного намерения автора допустимых при художественном переводе представляется логичным употреблять по отношению к данным понятиям термин адекватность. При этом коммуникативное намерение переводчика может быть адекватно коммуникативному намерению автора в случае тождественности направления, качества и степени развития коммуникативного намерения переводчика и коммуникативного намерения автора.

Помимо этого, в ходе лингвистического исследования рассказа Чехова «Дама с собачкой» были выявлены реалии русской культуры конца Х1Хв., в том числе не зафиксированные в энциклопедических словарях, что, очевидно, сталопричинойихневернойинтерпретациипереводчиками.

Иногда правильный выбор реалии языка перевода, выступающей в качестве эквивалента реалии языка оригинала, определяется не только знанием культуры оригинала, но и способностью переводчика применять системный подход при переводе реалий, который подразумевает интерпретацию и перевод реалий в контексте всего произведения, а также с учетом положения реалии в парадигме родственных явлений в культуре оригинала и культуре перевода.

В целом, проведенное исследование по анализу языковых средств выражения коммуникативного намерения переводчика позволяет приблизиться к пониманию внутренних механизмов художественного творчества, в том числе творчества переводчика художественных текстов, а также интерпретации как объекта и инструмента коммуникативной лингвистики.

Перспективы исследования языковых средств коммуникативного намерения переводчика мы видим в изучении фонетических средств выражения коммуникативного намерения переводчика: в сравнительном анализе восприятия произведения читателем оригинала и читателями текстов различных вариантов перевода; в сравнительном изучении текста оригинала и театральных и киносценариев с целью выявления

158

языковых средств выражения коммуникативного намерения сценариста, адаптирующего оригинальный текст; а также в изучении вариативного поля оригиналов и его переводов, которое подразумевает исследование выбора автором одного из нескольких вариантов при написании произведения, в чем и проявляется коммуникативного намерения автора. Обратный перевод может выявить варианты, отвергнутые автором, но использованные переводчиком, и в этом проявляется коммуникативное намерение переводчика. При этом метод обратного перевода дополняется учетом динамики становления авторского текста-оригинала. Из этого следует, что для создания хорошего перевода совершенно необходимо знать историю, иначе, динамику становления оригинала.

ЛИТЕРАТУРА

Алефиренко Н.Ф. Современные проблемы науки о языке. – М.: Флинта-Наука, 2005. – 412 с.

Бабенко И.И. Коммуникативный потенциал слова. – Томск: Томский ГПУ, 2001. – 254 с.

Базылев В.Н. О преподавании языков народов СНГ и Балтии: от теории к практике подготовки переводчиков// Обучение российских и иностранных граждан на подготовительных факультетах в условиях международной интеграции высшего образования: Материалы Международной конференции. – М.: РУДН,1999. – С.271-272.

Базылев В.Н. Перераспределение переводов в семиосфере// Вестник Воронежского ГУ. Серия Лингвистика и межкультурная коммуникация. – № 2. – 2001 а. – С. 75 – 78.

Базылев В.Н. Поиск смысла в практике переводчика// Смысл и выражение: контроверзы современного гуманитарного знания: Сб. научн. тр. – Самара: XXI век, 2001б. – С. 233-235.

Базылев В.Н. Освоение текстовых жанров в практике подготовки переводчиков// Межкультурная коммуникация и перевод: Материалы межвузовской научной конфе-

ренции. -М.: МОСУ– ИЯз РАН, 2002.–С.21– 25.

Базылев В.Н. Изучение языков и перевод// Реальность, язык, сознание: Сб. научн. тр. -Вып. 3. – Тамбов: ТГУ им. Г.Р.Державина, 2005 а. – С. 91-97.

Базылев В.Н. Рефлексия над смыслами (из наблюдений за подготовкой переводчиков художественной литературы)// Проблемы современного филологического образования: Сб. научн. тр. – Вып. 6. – М.- Ярославль: МГПУ– «Ремдер», 2005 б. – С. 359-367.

Базылев В.Н. Обусловленность переводческих трансформаций // Вестник Воронежского ГУ. Серия Лингвистика и межкультурная коммуникация.- № 1. – 2005 в. –

С.75-80.

Базылев В.Н. «Философия» машинного перевода // Вестник Воронежского ГУ. Серия Лингвистика и межкультурная коммуникация. – № 2. – 2005 г. – С. 87-96.

159