Йохан - гражданин мира. По пути к миру через земной шар

формации, задача которых состоит в том, чтобы сделать эти шесть сфер прозрачными друг для друга, узнать, что происходит внутри них. С этой за дачей они не справляются. Они часто занимаются отражением внешней стороны, публикуют коммюнике для печати и т. п.

Некоторые средства массовой информации управляются государством через цензуру или национальные средства обеспечения. Другие просто принадлежат капиталу либо как собственность, либо через рекламу. Тре тьи продались дешевому вкусу толпы и служат как государству, так и капи талу: бульварная пресса, огромное число телеканалов. Вовсе не легко совмещать прозрачность во всех направлениях с выживанием. Однако прозрачность является условием демократии.

ВНорвегии есть газета «Классекампен», в Дании – «Информасьон»,

вГермании – журнал «Шпигель», в Англии – «Гардиан уикли», в Швеции и Испании ничего нет, в Италии – «Манифесто», в Швейцарии – ничего,

вСША – превосходное «Нэшнл паблик рэйдио». Я не могу назвать ни один телевизионный канал, который бы представлял все стороны конфликта, а это основной критерий для средств массовой информации. Все каналы следуют стандартной схеме: изображается конфликт между двумя сторо нами, одна из которых хорошая, а другая плохая, т. е. антизападная; пред сказывается конец света и говорится: главное, чтобы выиграли хорошие, наши люди. Футбольная логика.

Для журналистики, выступающей за мир, насилие – это главное зло, конфликт – это то, что надо понять, а урегулирование конфликта – цель со циальной журналистики. Конечно, можно описывать борьбу отдельного человека с раком. Но гораздо важнее снизить заболеваемость раком и победить рак как болезнь.

Вместе с Эйнаром Эстгордом, имеющим богатый опыт в этой области, мы начали изучение средств массовой информации в ПРИО (Институт исследований мира в Осло). Было совершенно ясно, что это имеет решаю щее значение для мира и развития. Около 1960 года произошли значи тельные события на Кубе и в Конго, и мы поставили себе задачу выяснить, что1 было характерно для освещения этих событий в норвежской прессе. Результат нашего исследования был опубликован в 1961 году в качестве рабочего документа и в форме статьи в «Journal of Peace Research» («Жур нале исследований мира») в 1965 году.

В 1966 году норвежская газета «Верденс ганг» охарактеризовала наш труд следующим образом: «Невероятная халтура, которую он [Галтунг] когда то назвал исследованием освещения норвежской прессой событий на Кубе и в Конго». Эта «халтура», созданная в сотрудничестве с Мари Холмбу Рюге,

одной из главных фигур в норвежском движении за мир, вскоре стала клас сикой и вошла в обязательную программу факультетов журналистики во всем мире. В результате газета «Верденс ганг» была подвергнута анализу

истала благодаря этому известной не только в Норвегии, но и во всем мире.

Явыступил с инициативой в газете «Дагбладет», предложив ей обмени ваться информацией с дружественной африканской прессой. Это предло жение было позитивно встречено «Дагбладет» и африканскими газетами в начале 1966 года, но, насколько мне известно, ничего из этого не вы шло. Однако в этом предложении содержался зародыш журналистики, вы ступающей за мир.

Этот процесс был длительным и требовал большой практической рабо ты. Мало было писать статьи и выступать с докладами по радио и телеви дению, мне нужен был опыт журналиста. В 1960–1962 годах Норвежский комитет радио и телевещания оснастил меня магнитофоном и рекоменда циями, и я готовил программы из южных стран – с Кубы, из Индии (в том числе о проекте в Керале и о далай ламе) и из Марокко. Моя задача состо яла в том, чтобы освещать конфликты с точки зрения всех участвующих сторон; никогда не думать, что ты лучше знаешь, чего они добиваются, а всегда давать им самим выразить свое мнение.

Радио давало также возможность художественной выразительности. С музыкой, звукоподражанием, оригинальными записями с места собы тий, изменением силы звука. Такие передачи – хорошая компенсация жут ких пресс конференций, написанных под диктовку виляющими хвостом пу делями. Я шел собственным путем, и это было здорово.

Ясразу же обнаружил, что события должны пройти через несколько фильтров, чтобы считаться новостями; наибольшим успехом пользовались негативные происшествия с людьми, причем преимущественно людьми, принадлежащими к элите и в элитарных странах. Я сконструировал иде альную новость: Кеннеди и Хрущев убивают друг друга на встрече в верхах в Вене. Эта новость удовлетворяла всем четырем критериям: +4. Ведь с людьми, принадлежащими к элите, могут происходить и позитивные со бытия, например, свадьба (+3). Но, конечно же, гораздо лучше, если это измена и развод (+4). Это достаточно ясно.

Но затем идет менее банальная вещь. Маленькие люди в малых стра нах тоже могут стать предметом новостей, если с ними происходит что то очень негативное и конкретное: извержение вулкана, землетрясение, на воднение, авиакатастрофа, железнодорожная катастрофа или корабле крушение, массовое убийство, геноцид. Но то, что 100 000 человек еже годно умирают с голоду, — не новость, потому что это слишком структурно. Таким образом возникает представление о развивающихся странах как

о несчастных, которые нуждаются в помощи, в то время как проблема прежде всего в несправедливых общественных структурах.

Всотрудничестве с Ричардом Винсентом из Гавайского университета

янаписал два исследования о средствах массовой информации, о том, как они искажают действительность, – «Глобальная гласность» и «Гласность в США». Последняя книга построена вокруг «двойки» и посвящена вечной тенденции средств массовой информации видеть в конфликте только две стороны, только две альтернативы и катастрофические последствия. Тем самым заглушаются слабые голоса, отсюда: гласность – подай голос. Хоро шие средства массовой информации, упомянутые выше, справляются с этой задачей.

Все это привело к сотрудничеству с английскими средствами массовой информации по созданию форм журналистики, выступающей за мир. Один из способов состоит в том, чтобы спросить политика, как он относится к предложению о заключении мира. Джейк Линч, «наш человек», который был репортером «Скай ти ви» и «Индепендент» во время натовских бом бардировок, спросил Тони Блэра, не следует ли сербским беженцам тоже вернуться домой. «Не все сразу», – сказал Блэр, и тем самым возможность была упущена. Миротворчество состоит в одновременности, в том, чтобы все жертвы рассматривались как равноценные.

Какова ситуация со средствами массовой информации сегодня? Мы живем в век дезинформации, когда компьютеров гораздо больше, а хоро шей информации гораздо меньше, чем когда либо. Однако это не означа ет, что все то, что говорится и пишется, неправда. Это неполная правда. А то, чего не хватает, и есть the whole truth*. Точка зрения «плохой» сторо ны в конфликте редко излагается прямо и полностью. Зачем предостав лять слово злу? Для этого есть три обоснования. Ведь может случиться, что выход виден только тогда, когда знаешь настоящую позицию стран; или на силие использует тот, кому не дали высказаться, а может случиться и так, что, будучи неправильно понятой и искаженной, эта «плохая» сторона в конце концов наплюет на все.

Еще один пример структурного конфликта: если читаешь только об эко номическом росте, а не о распределении благ, то жизнь нередко препод носит много сюрпризов. Рост лежит на поверхности, а распределение сви детельствует о том, как обстоят дела внутри. Мне кажется, что это обстоя тельство можно использовать в качестве определения левой ориентации: выяснить, как обстоят дела внутри, как воспринимают свое положение лю ди, и тогда можно сделать кое что для улучшения. Правая пресса ограничи

* Полная правда (англ.).

вается гладкой поверхностью и, как говорилось, хочет обеспечить своим читателям безбедную жизнь, не информируя их должным образом. Тиражи указывают на то, что многие предпочитают именно такую форму развлека тельности.

Средства массовой информации все в большей степени становятся собственностью концернов и пишут под их указку; это «ползучая» цензура, ведь цензор сидит в голове журналиста или редактора. К этому следует до бавить, что большое количество журналистов и их борьба за колонки или время вещания исключают из процесса читателей, слушателей и зрителей. Мы попадаем в поле их зрения как объекты для интервью, но не как субъ екты, причем нам уже навязывается точка зрения, которая гарантирует невозможность сказать что либо новое. Таким образом, старые средства массовой информации постепенно исчезают, и возникают новые: Интер нет (см. www.antiwar.com), бесплатная раздача газет в крупных торговых центрах. Глобально. Локально. Менее национально. За ними будущее.

Труд

Работа выполняется обычно за деньги или какие либо услуги; часто это происходит в рамках организации, где другие люди занимают положение выше тебя, ниже или рядом. Труд – это созидание. Эти два понятия не вза имоисключающие.

Лучшее сравнение, которое приходит мне в голову, связано с самым великим творением на земле – созданием жизни, творением, выпавшим на долю женщины. Сначала возникает маленькое семя, становится ма леньким ростком, укрепляется. Ты можешь не хотеть его, но оно уже живет собственной жизнью. Оно сосет твои соки и питается тобой. И наконец, в результате колоссального напряжения сил появляется на свет нечто – ребенок, книга, произведение искусства, самодельный летний домик Хан са Уве Галтунга у озера Торснес в Хардангере, все что угодно, что содержит частичку твоего я. Это частички огромной боли и огромной радости. И хотя это творение кажется самым красивым его творцу, поскольку оно есть во площение его мечтаний, слово «завершенный» является вполне оправдан ным. Прервать процесс созидания, сделать аборт – это грех, если, конеч но, зародыш не мертв.

Работать – значит жевать жвачку, когда другие творят.

На моей совести – около сотни книг, включая те, которые вот вот вый дут, и те, в редактировании которых я участвовал (а это двойная работа, особенно если приходится переписывать заново). Я принял участие в уре

гулировании около полусотни конфликтных ситуаций с огромным количе ством интеллектуальных и эмоциональных проблем, прочел тысячи лекций

идокладов, написал свыше тысячи статей. За всем этим стоит колоссаль ный труд. Я знаю, есть люди, которые скажут, что все мои работы не могут быть одинаково хороши.

Это верно, скромно признаю я, но некоторые из них просто блестящи. Может быть, это и не так. Все имеет смысл в свое время. Меня часто просили прочесть доклад или написать статью, и это происходило раньше своего времени, материалы могли бы быть более зрелыми. Должен ли был я сказать «нет», подумав о своей репутации, или же принять участие и по пробовать исполнить заказ как можно лучше? Я отвечу как обычно: и то

идругое.

«Как это у тебя получается?» — спрашивают некоторые, совершенно не ожидая получить ответ. «А почему бы тебе не расслабиться, не сократить свой рабочий день хотя бы до десяти часов?» – говорят добрые друзья. У меня есть хороший ответ на оба вопроса.

Мой труд почти всегда был связан с огромной радостью и только очень редко был вызван необходимостью. Понятно, что иногда труд сводится только к работе, поскольку надо соблюдать какие то сроки, читать лекции либо незаинтересованным студентам, либо в плохо управляемых универ ситетах, быстро оплачивать счета.

От этого страдает качество. Приведу конкретный пример. Очень редко университеты и организации, средства массовой информации и т. п. спра шивают меня, о чем я, собственно, хочу говорить или что написать. Они, ко нечно же, вправе сами формулировать свой запрос на этом рынке слов. Но тот, кто обладает хотя бы некоторым даром творчества, в состоянии взорвать рамки логического текста, лежащего в основе длинного списка курсов, который имеется у декана. Хуже всего иметь дело с журналистами, которые имеют свой угол зрения на то, что происходит, к примеру, в Юго славии, и никак не могут понять, что угол зрения – это часть самой пробле мы. Лучшие среди них выходят за свои собственные рамки и спрашивают, не упустили ли мы что нибудь, что считаем особенно важным.

И тогда то начинается собственно интервью. Но так бывает редко.

В последние годы в этом плане произошло нечто занятное, хотя и вы зывающее некоторое раздражение. Приведу в качестве примера одного крупного журналиста, ведущего журналиста крупнейшей японской газе ты, который вдруг позвонил мне и спросил, не можем ли мы побеседо вать о важнейших моментах, связанных с переходом в новое тысячеле тие. Мы говорили довольно долго. Опубликовано ничего не было, по скольку оказалось, что он хотел получить частный урок и раздобыть

определенный материал. (Позднее из этого образовались статьи, и мы с ним поладили.) Крупные политики приглашают ученых на коллоквиумы по той же причине – чтобы пожать плоды чужого творчества, вместо то го чтобы попотеть самим. Семя интуиции – это, пожалуй, самый жизне способный росток.

Но где же, собственно говоря, рецепт? Я вспоминаю, как я сидел од нажды в великолепном берлинском офисе Бергхоф фонда, на первом этаже с окнами во двор, и писал, диктовал, играл на блокфлейте, слушал музыку, отдыхал с романом в руках, писал. Когда пришло время ехать на велосипеде домой, в дверь постучали. Вошел один мой коллега. Он по просил прощения и сказал: «Я позволил себе взглянуть на вас несколько раз в течение дня, и ваша рабочая формула совершенно ясна: вы работа ете с огромной радостью, вы делаете все возможное – и невозможное, чего он не видел, – и снимаете сливки счастья! А ведь нас то учили, что че ловек в поте лица своего должен зарабатывать себе на хлеб». Да, это бы ла настоящая работа. Советую прочитать исследования Карла Густава Юнга о книге Иова.

Вложи немного труда в окружение, прежде чем начать работать с ка ким то текстом. Я имею в виду не только пейзаж, но и краски и звуки, ко торые тебе нравятся, но не отвлекают. Подумай также и о том, чтобы про мочить горло и чтобы еда создавала подтекст, подходящий к содержанию. Как насчет маленького стаканчика перед обедом? В Испании я пью шер ри, в Японии – саке (холодный, теплый лучше вечером), en fendant –

вШвейцарии, «Трауминер» – в Германии. А в Норвегии что? А кто сказал, что в Норвегии можно трудиться, а не только работать? Кто сказал, что здешний народ не просто карьеристы, а труженики? Может быть, именно поэтому так много деятелей искусства бежит за границу?

Чепуха! Вовсе не обязательно пить. Можно вдохнуть глоток горного воздуха, не только наполняющего легкие, но проникающего в кровь, втя нуть в себя побеги молодой весенней листвы. Утренняя дымка над озером Торснес. Это чисто норвежские вещи для норвежцев в Норвегии. Иногда я становлюсь одним из подлинных норвежцев.

Что то подобное обязательно есть в подтексте и гипертексте. Трудить ся – это значит идти как судно под парусом и попутным ветром, проходя сразу большие отрезки, прежде чем делать галс, крейсировать, работать. Курс никогда не бывает прямолинейным, и может статься, ты прыгнешь

вмаленькую шлюпку и будешь грести, а может, придется немного и про плыть. Короче говоря, курс совершенно свободен в пространстве и вре мени. Твоя цель – берег, но не определенная точка на нем. Трехчасовые периоды работы между перерывами на еду, затем что то другое, затем

снова; трехнедельные периоды работы, затем что то другое, и – все сна чала.

Но для такой работы нужна хорошая подготовка. Какое то предположе ние, мысль, записанная на клочке бумаги, предложение, которое, по твое му мнению, надо включить, папка, конверт. Будь осторожен с ярлыками; то, что ты пишешь, может пока оставаться хорошо хранимой тайной для са мого тебя. А может, ты должен сперва увидеть свое дитя, прежде чем дать ему имя. Для работы должны быть предусмотрены всяческие мелочи, на пример достаточное количество листков бумаги, хорошая ручка. Нужно предусмотреть возможность записать что то и в положении лежа, ведь идеи могут прийти, когда им заблагорассудится. Это твоя манна небесная, ее надо уважать и лелеять. Если они придут к тебе во сне, хватай их за хвост и сажай в бумажную клетку, прежде чем они улетучатся. Нельзя сначала идти в туалет. Помни, не ты рождаешь их в своей голове, а они са ми приходят к тебе. На этой стадии ты их раб.

Путешествие хорошо стимулирует работу ума. Мне особенно часто при ходят в голову мысли, когда я еду на машине по узким дорогам среди ве личественной природы – в Альпах, Пиренеях, Севеннах – и не могу оста новиться. Достать ручку не проблема, но глаза сосредоточены на дороге, и я недостаточно косоглаз, чтобы делегировать один глаз для письма. Я на шел решение в том, что держу левую руку на руле, в правой – ручку (лучше, чем десять в пенале) и пишу на левой руке. Это достаточно надежно даже на ухабистой дороге. Если у читателя есть лучшее предложение, подкреп ленное опытом, пожалуйста, напишите.

Мои папки наполняются и разбухают. И наконец приходит день для пер вой встречи с аудиторией. Поскольку речь имеет протяженность во време ни, и достаточно линейную, несмотря на все словесные изгибы, все мои листочки должны быть разложены по порядку. Нить, первая нить того, че му суждено стать большой тканью, возникает при перепрыгивании с одно го листка на другой. Писать я начинаю там, где вижу свет, и редко это бы вает вначале. Сначала надо войти в туннель. И тебе не миновать того, что сказал Учитель: «Он снова заступ взял… копал и чистил, и возил, и стро ил»*. И все это с радостью.

Совокупность нескольких таких презентаций в конце концов превра щается в книгу. А совокупность книг становится частью жизненного твор чества.

Интеллектуальная жизнь

«Почему?» – спрашивал я подобно всем остальным детям, дергая отца за руку и требуя ответа. Он отвечал, зная, что лучше распределить ответ на небольшие порции, поскольку после первого «почему» неизменно последу ют другие. Цепь «почему» – это источник интеллектуальности, и ее невоз можно остановить посредством кантовской попытки сказать: до сих пор, но не дальше. Таким образом, существует тесная связь между ребенком

иисследователем. Эта связь лучше всего отражается в английском, фран цузском и итальянском языках (но не испанском, как это ни странно): research, rechercher, ricercare («исследовать», дословно: «снова искать» – англ., франц., итал.). Можно повторять без конца, что исследовать – это то же самое, что искать, речь идет о том, чтобы искать снова и снова и еще раз с самого начала. В испанском языке, так же как в немецком и норвеж ском, этот глагол имеет другой корень, более связанный с полицией – forske (исследовать – норв.). На языке полиции это, по сути, звучит даже более правильно, поскольку там используется глагол с приставкой etter forske (расследовать – норв.).

Интеллектуальность – это вечный диалог с действительностью. Будучи студентом естественнонаучного факультета, я испытывал проблемы с по ниманием Истины как чего то находящегося «снаружи», к которому при ближаешься асимптотически, с которым сближаешься по мере продвиже ния исследования. Потребовалось много времени, чтобы лучше осознать это. И не только потому, что чем больше света, тем больше видишь неис следованных темных участков. Дело еще и в том, что само пространство, в котором ты ведешь исследование, в процессе исследования меняет свой характер. Появляются новые измерения, близкое ускользает, а дале кое внезапно становится несущественным. Дело не только в том, что ты проходишь через все возможные комбинации в рамках одной парадигмы

иищешь другую (Кун*), чтобы исследовать ту же самую действительность; возникает другая действительность. Структурное и культурное насилие не только стали новыми парадигмами в исследованиях мира, они открыли но вую действительность. Как и у истории, у науки нет конца. Очень хорошо звучит следующий вывод: мы создаем знание, исследуя нашу действитель ность, и создаем новую действительность с помощью этого знания, кото рое мы используем для того, чтобы снова исследовать эту действитель ность. Математика и Интернет – хорошие аналогии.

Но как вообще можно поверить в то, что существует действительность вне нас и наших конструкций? Потому что я ее чувствую, а не потому что я ее мыслю. Точно так же, как Фуко* почувствовал СПИД и умер. Я не ду маю, что можно умереть от (мысленной или словесной) конструкции. Я ве рю в dukkha, страдание/насилие, и sukha, радость/мир, и думаю поэтому, что исследования мира очень важны. Американец китайского происхож дения Ральф Сю написал исследование о страдании, и там один dukkha вы ступает как единица измерения.

Интеллектуальная жизнь, таким образом, неразрывно связана с ходом развития философии знания. Поэтому философы знания должны быть на самом высоком уровне. Один из них – Арне Нэсс.

Обо мне иногда говорят как об ученике Арне Нэсса. Я сидел у (очень по движных) ног этого норвежского гиганта, почти неизвестного за границей, потому что он остался верен своей Норвегии. Я ему очень благодарен

ис удовольствием скажу, чему я у него научился. А научился я чему то го раздо более важному, чем философские тезисы, в которые я по большому счету все равно не верю. Мы близки гораздо больше в политике, нежели в науке.

Янаучился тому, что исследовать – значит искать снова и снова. Пока книга не напечатана, Нэсс все время ее пересматривает, вдохновляемый своим динамичным разумом, и вносит поправки ясным и твердым почер ком. А я то думал, что мы добрались наконец до истины!

Янаучился тому, что исследование приносит огромную радость. Есть, конечно, помехи и разочарования, но прежде всего это здорово. Надо ве сти себя соответствующим образом, не слишком серьезно. Юмор – это обязательная часть исследования.

Янаучился тому, что исследование – это постоянное движение между тезисом и антитезисом, представлением и контрпредставлением, между напряженным внутренним диалогом и таким же напряженным диалогом, но не спором с другими, с кем угодно. Для этого необходимо место, где ты встречаешься с другими людьми, а также место, где ты находишься наеди не с самим собой – летний домик, лодка, пешая прогулка.

Янаучился тому, что исследование снимает различие между трудом

идосугом, между семестром и каникулами, исследование объединяет эти понятия и приносит радость.

Такой стиль жизни способствует производительности. Арне Нэсс по прежнему выпускает новые книги, во всяком случае раз в два года. Я до вольно скептически отношусь к «ученым», прекращающим исследования,

после того как они а) написали толстую книжку, б) получили профессор скую должность, в) ушли на пенсию. Значит, у них нет внутренней тяги, ко торая превращает процесс выработки новых ответов, ведущих к новым вопросам, в экзистенциальную необходимость. Эти ученые, видимо, про сто стремились получить докторскую степень, профессорскую должность или пенсию.

Но еще более скептически я отношусь к тем, кто не задает вопроса «по чему», вступая в область, на которую наложено табу, из страха навредить своей карьере или не получить обещанных субсидий. Исследователи, стра дающие бедностью мысли, нуждаются, пожалуй, в больших ассигнованиях, чтобы эту бедность компенсировать. Но если речь идет скорее о получении денег, нежели поиске ответов, я рекомендую им поискать себе работу в промышленности. К таким людям вполне подходит изречение: скажи мне, кто субсидирует твое исследование, и я скажу тебе, к каким выводам ты придешь. Здесь, очевидно, действует принцип: у меня есть финансовая поддержка, следовательно, я существую, а не cogito, ergo sum*.

Мой скептицизм становится еще больше, если на само исследование наложено табу, иными словами, гриф секретности. Сама природа научного исследования требует открытости. Исследование должно быть открыто для всестороннего диалога. Табуированное исследование – это, как правило, плохое исследование не только потому, что нарушается основной научный принцип, а еще и потому, что диалог ограничен небольшим закрытым кру гом, слишком гомогенным, чтобы задавать хорошие новые вопросы. Это уже не исследование, и таким людям следует искать должности в мини стерстве иностранных дел или министерстве обороны.

Самую высокую степень скептицизма вызывают представители интел лигенции, продавшиеся тому, кто больше заплатил, будь то государство или капитал. Такие ученые искажают саму суть интеллекта. Скажи мне, какие выводы желательны, и я придумаю предпосылки, найду подходящие дан ные и теории. Такой ученый относится к науке, как проститутка к любви. Та кого ученого я не стал бы рекомендовать ни на какую должность. Его уже взяли на работу в качестве – извините за ругательное слово – «эксперта».

Мой жизненный опыт научил меня, к сожалению, тому, что исследова тели вообще, а профессора в особенности довольно легко поддаются кор рупции. Под «коррупцией» я понимаю превращение любопытного стороже вого пса, охраняющего интеллектуальные ценности, в интеллигентного ви ляющего хвостом пуделя; а когда я говорю «легко», то имею в виду, что это

даже не стоит больших денег. Предприниматели больше понимают в день гах, поэтому они, по крайней мере, больше берут. Лидер «Движения унифи кации» в Южной Корее, довольно сомнительный Сун Мун, организовывал конференции, посвященные свободе, ценностям и т. п., в качестве рекла мы своей церкви. Я был среди инициаторов бойкота. Однако пудели стоя ли в очереди. Журнал «Time» спросил Сун Муна, сколько это стоило, и он от ветил, что исходя из его опыта профессор брал только 20% сверх обычно го, т. е. просто чаевые. «Time» пришел к выводу, что, по видимому, Мун был прав.

Но почему? Два очень дисциплинирующих столпа общества называют ся учебный заем и жилищный заем. Исследователи обычно берут оба зай ма. Если немного повысить ренту, то процесс будет в большой степени спо собствовать возникновению пуделей. Следовательно, интеллектуалы хороши, пока они студенты, до того как они достигли определенного поло жения и взяли оба займа, и потом уже в пожилом возрасте, когда займы выплачены. То же самое говорит мой опыт. Наиболее проблематичной яв ляется промежуточная группа от 25 до 55 лет.

Но есть и другое обстоятельство. Никто никогда не показал им, что та кое истинная радость исследования. Ты ведь входишь в табуированную об ласть не для провокации, а потому что тобой движет вечное «почему». И внутренняя радость, которую дает исследование, с лихвой компенсирует потерянные чаевые.

Будь независим! Желательно также и экономически независим, то есть имей другие источники дохода. Однажды я попросил совета у одного очень богатого человека. Он сказал: «Только не биржа! Для этого нужны ум и крепкие нервы, крепче, чем у тебя. Лучше купи дом. Это самое верное ка питаловложение, и ты будешь получать прибыль в виде арендной платы».

Я никогда не жил на эти деньги. Но они дали мне уверенность.

Если сложить все это вместе, то получится определенный стиль иссле дования: вопрос почему играет в нем решающую роль и уничтожает грани цы, как между странами, так и между дисциплинами.

Если хочешь понять суть конфликта и найти дорогу к миру, то надо, ко нечно, следовать принципу audiatur et altera pars – «выслушай и другую сто рону» (а их может быть не две, а больше; в Югославии, например, их как ми нимум пятнадцать, причем большинство находится вне бывших границ этой страны). Только очень наивный человек может поверить, что можно разо браться в многостороннем конфликте, имея близкий контакт только с од ной стороной и изучая другие по документам, любительским репортажам журналистов и отчетам дипломатов, которые не имеют за плечами много летнего опыта изучения теории конфликтов. Или, что еще хуже, – по сво

бодному пересказу «экспертов» одной стороны, к которой принадлежишь ты сам, экспертов, не понимающих значения слова empati – вживание.

Это означает гораздо больше, чем взорвать границы между странами. Речь идет уже о том, чтобы взорвать границы между полами (и здесь боль шую помощь оказали феминистски настроенные друзья), между классами, расами, нациями, границами отклоняющегося поведения. Моя автобио графия – это в большой степени рассказ о том, как я путешествовал через эти границы. И это надо сделать самому. Книги помогают, но их недостаточ но. Литература, как правило, превосходит науку об обществе по глубине проникновения. Они дополняют, а не исключают друг друга. Но ничто не может сравниться с женитьбой на человеке, принадлежащем другой нации.

А теперь границы между дисциплинами. Слово «дисциплина» может означать две вещи: предмет и контроль. Совершенно ясно, что мир, раз витие, будущее, средства массовой информации взрывают границы, так что исследователь становится неконтролируемым, недисциплинирован ным. Здесь речь идет не о междисциплинарной науке, модели 1950 х го дов, а, скорее, о создании новой дисциплины, находящейся над всеми остальными. Медицина — это не просто сумма анатомии, физиологии, патологии; это наука, которая объединяет все эти предметы в высшее единство. Но настоящий медик должен знать все свои кубики, чтобы по строить свой дом, пусть не очень вдаваясь в детали, но все же достаточно хорошо.

Я сам потратил примерно по десять лет на приобретение основ знаний по ряду предметов: социологии в 1950 х годах, политологии в 60 х, теоло гии, экономике и педагогике – в 70 х, истории – в 80 х и культуре (антро пология, история идей, философия, психоанализ) – в 90 х. Это были на стоящие путешествия! И у меня были хорошие проводники, отличные зна токи своего дела. Методы были те же, какими пользуешься, когда приезжаешь в другую страну, – рассказывай, говори, что здесь происхо дит, как вы смотрите на мир, что вы видели, какие есть белые пятна, как обстоит дело с самокритикой? В остальном я следую старинному француз скому правилу – je prends mon bien ou je le trouve («я беру то, что мне нуж но, там, где нахожу»).

Небольшой эпизод, имевший место в Германии в середине 1960 х го дов. Я читал доклад по проблематике мира. Встает известный профессор, заинтересованный больше во мне самом, нежели в теме доклада, и спра шивает: «Wer sind Sie eigentlich, Herr Galtung?» (Кто вы есть, собственно го воря?). Он имел в виду не то, что я норвежец, мужчина и исследователь ми ра, он хотел знать дисциплину, количество экзаменов и степень. Я отве

тил: «Математик». Может быть, ответ был не вполне честным, но он его за служил.

Когда то давно мне запомнились два грука Пиета Хейна*. «Есть такие, кто воспринимает шутку только как шутку, а серьезные вещи только серь езно», и ответ на вопрос, кому принадлежит кошка, гуляющая по дороге: «Я сама по себе»**. Однако я, как и Арне Нэсс, столкнулся с проблемой юмо ра, который некоторых приводит в замешательство. Эти люди рассуждают так: «Если это так смешно, то это не может быть хорошо, и это не следует, во всяком случае, воспринимать серьезно». В романских странах у меня нет никаких проблем, но в Германии это настоящая катастрофа. Известные профессора думают, что я над ними издеваюсь. У японцев с юмором нет никаких проблем, они его совсем не понимают, но на всякий случай запи сывают. Принадлежащая сама себе кошка вызывает вопросы, поскольку для японца интеллектуальность связана с определением школы. Какая это школа? Постепенно сформировался ответ: «школа Галтунга».

Ячасто искренне представлялся как на 60% либерал, на 60% марксист

ина оставшиеся 120% что то буддийско азиатское. Японцы все записыва ли, чтобы потом уточнить перевод; немцы, а за ними и шведы констатиро вали слабо развитое чувство противоречивости и слабое знание процент ного исчисления; романские народы воспринимали мои слова с юмором; норвежцы считали мою выходку высокомерной, впрочем, как и почти всё, что я делал. И разумеется, все были правы, как обычно.

Достаточно о стиле и форме. Позвольте мне теперь перейти к содержа нию.

Сверре Холм, одних лет с Арне, был человеком совсем иного склада. Если я искал помощи и учился у Арне, то Сверре искал этого у меня, хотя я был на двадцать лет его моложе. Он взял меня на работу почасовиком по статистике, частным репетитором по алгебре по субботам, и предложил послать меня в США – и все это в одно февральское утро 1952 года. С Ар не мы встретились благодаря общей хорошей подруге, со Сверре мы по знакомились благодаря великолепной книге по алгебре, на которой до сих пор еще остались пятна от кофе, потому что Сверре им поперхнулся. По добно мне, он искал большие изоморфизмы, похожие структуры, а спасе ние мира его мало волновало. Итак, я, будучи студентом, выполнял функ ции ассистента по Ганди для одного и преподавателя для другого – завид ное положение. И я наслаждался прекрасной и доброй терпимостью,

* Грук – короткий афоризм, слово, придуманное датчанином Пиетом Хейном.

**Здесь автор перефразирует название известной сказки Р. Киплинга «Кошка, кото рая гуляла сама по себе».

лежащей в основе возводимого Сверре здания норвежской социологии. Сверре по образованию — филолог со специализацией по французскому языку, затем «книжный червь» в университетской библиотеке и потом пи сатель.

Его кумиром был Уайтхед, для меня же важнее был друг Уайтхеда Рас сел.

Математическая антропология в применении к общественным струк турам приносила нам неимоверную радость. Несколько мелочей я приду мал сам, и это давало стимул для написания дипломной работы по мате матике. Но спустя несколько лет до меня дошла более глубокая истина: математика свободна от противоречий по определению, а социальная на ука всегда полна противоречий. Как можно моделировать второе с помо щью первого?

Что касается статистики, то здесь также возникала проблема. Вся ста тистическая процедура проверки гипотезы базировалась на основной мысли: выяснить, является ли разница столь малой, что она могла возник нуть случайно. Различие не должно было быть солидным и устойчивым; подходящим словом было significant (значительный). Оно должно было со ставлять пять процентов, один процент или одну тысячную; последнее луч ше всего. Но ведь кроме случайности было много других источников оши бок, однако этот метод был сосредоточен на случайности. Я проявил скеп тицизм и выразил его в своей книге по методологии, написанной в Чили, опубликованной в 1967 году и вышедшей в пиратских изданиях в несколь ких странах. Прошло много времени, прежде чем я понял, что проблема со стояла не только в ошибках, которые мы делали в погоне за различиями, а именно в том, что мы были так сосредоточены на различиях. Норвежцы были разделены на всевозможные категории, и в результате исчезла нор вежская специфика. Сравнивались нации – и пропало общечеловече ское. Мы изучаем общество, выясняя, как его различные части реагируют, скажем, на задаваемый вопрос. Но должны ли они реагировать по разно му, чтобы мы чему то научились? Именно здесь, по моему мнению, лежит главная ошибка общественных исследований.

Многие люди высказывали мнение, что исследования мира ненаучны, потому что речь идет о ценностях и чувствах. То же самое относится и к ме дицине. Здесь очень трудно выявить постоянные величины, законы. Мно гие экономисты заканчивают свое исследование констатацией факта, что экономический рост сопровождается ростом неравенства, вместо того чтобы задать очень важный вопрос: как соединить то и другое. Я искал та кую методологию, в которой поиск инвариантности и ее нарушение были бы двумя сторонами одного процесса, и я считаю несколько посвященных

этому вопросу глав в книге «Methodology and Ideology» («Методология и идеология»), вышедшей в Индии в 1968 году, одними из лучших написан ных мною страниц.

Таким образом был открыт путь для придания равноправного статуса данным, теории и ценностям, будущему по сравнению с прошлым, терапии по сравнению с диагностикой. И все это на фоне вечного диалога о том, что будущее лишено данных. Я думаю, что этот процесс будет продолжен. Методы и учение о познании также основаны на опыте; мы пробуем и дви гаемся вперед.

Есть одна не очень удачная формулировка, согласно которой реализм мозга и идеализм сердца могут идти рука об руку. Лично я никак не мог понять, почему нельзя применить эти эпитеты к обоим органам. Но я хо тел знать, в каком мире живу, и для этого мне нужна была эмпирическая наука об обществе. Если бы я получил еще и биологическое образова ние, то и оно бы пригодилось. (Я не принадлежу к числу тех, кто полагает, что если он чего то не знает, то это не может быть важным, а если бы это было важным, он бы это знал.) Это приводит в замешательство некото рых людей, которые смешивают эмпиризм, реальные знания о мировом зле, в особенности о пороках великих держав и белых элит – с их одоб рением. Я накладываю на эту реальность ценностный растр и пытаюсь получить более или менее точное изображение того, как мог бы выгля деть мир, чтобы направить исследование на достижение цели. Как я уже указывал, я не особенно верю в способность государственных структур достичь этой обетованной страны мира. Государственная система была создана для достижения совершенно иных целей, и война была одной из них.

Исследования развития неизменно приводили к экономике, а футуро логические исследования – к истории, чаще всего к макроистории. Но меня прежде всего интересовала, пожалуй, именно альтернативная эко номика. Что будет, если мы построим экономическое учение вокруг чело веческих потребностей, а не рыночного спроса? Или противоречащая фактам история. Что было бы, если бы мы выбрали иной путь в тот или иной момент, что, если бы союзники пересмотрели Версальский договор в 1924 году и возвестили бы о 15 летнем плане ликвидации колониализ ма в 1931 м? Получили бы Гитлер и японские милитаристы такую же под держку? «Что было бы, если бы» – история в сослагательном, а не изъяви тельном наклонении, альтернативная, непозитивистская экономика и ис тория. Нужно было предпринять что то с рядом наук, чтобы использовать их в исследованиях мира. Эти идеи вызвали отчасти раздражение, но так же интересный диалог и любопытство.

Я полагаю, что постепенно путь к миру освободился от мистификаций, особенно в связи с работой в рамках ТРАНСЕНД. Многие люди предлагали возможные пути. Однако ни государства, ни нации не шли этими путями.

Ибо не понимаю, что делаю;

потому что не то делаю, что хочу,

а что ненавижу, то делаю.

(Послание к римлянам святого апостола Павла, 7:15)

Доброго, которого хочу, не делаю,

а злое, которого не хочу, делаю.

(Послание к римлянам святого апостола Павла, 7:19)

В чем здесь причина? Ответ апостола Павла — «плоть» и «грех» — меня не устраивал. Не устраивал меня и обычный ответ американской полито логии, главная задача которой состояла в том, чтобы представить полити ку США как рациональную. Ответ этот гласил: «Государства действуют в своих собственных интересах». Я нашел этот ответ слишком легким, ведь государства в любом случае получили бы больше от мира, нежели от вой ны. Ответ «иррациональность человеческого разума» звучит лучше, но тог да я хотел бы знать, что это такое и как от этого избавиться.

Все эти «почему» привели меня к коллективному бессознательному, то есть к Карлу Густаву Юнгу, еще одному гиганту мысли. Его тяга к универ сализму привела его к архетипам, которые я не мог использовать. Меня больше интересовало коллективное бессознательное или глубинная куль тура наций, полов, классов, а также то, что заключается в глубинной госу дарственной структуре. Я переходил от нации к нации, от одного пола к другому, от класса к классу и собирал материал, чтобы лучше понять, как будут их элиты реагировать в случае трех «К»: кризис, комплексность (сложность) и консенсус. Я занялся психоанализом и был очень доволен. Апостолу Павлу следовало бы почитать Фрейда и Юнга.

Вот где я нахожусь сейчас. Книга выйдет через год или три. Она назы вается «A Theory of Peace» («Теория мира»). Этой книге предшествовала дру гая, под названием «Peace by Peaceful Means» («Достижение мира мирны ми средствами»), которая вышла в 1996 году.

Мой путь был довольно трудным и запутанным, и я не достиг никакой цели; путь – это и есть цель. Это ориентирование в бескрайних песках без карты, компаса и цели. Поистине захватывающе! С моих глаз спадает од

на завеса за другой, и я воображаю, что постепенно начинаю видеть дей ствительность так, что могу отражать ее и способствовать ее изменению. Я ошибался и ошибаюсь постоянно. Какое счастье, что мне позволено это делать! Мой труд – это мое вознаграждение. Но я питаю маленькую на дежду на то, что мой труд даст некоторые ключи к миру.

А новая жизнь?

Учитель сказал: «Спустя полгода он переселился сюда к нам с матерью, грудным ребенком и нареченной».

«Сюда» — в данном случае это Женева, и случилось это через полгода после того, как я прочитал свои последние лекции в качестве профессора по исследованиям конфликтов и мира в Университете Осло в апреле 1977 года. Потом были еще многочисленные доклады и конференции, пребывание в Испании, прежде чем мы приехали в Швейцарию на микро автобусе «фольксваген»: теща, грудной младенец Ирене (по гречески eirene – «мир»), шестилетний Фредрик (по норвежски fredsriket – «царство мира»), Фумико и я.

Почему я уехал? Сандемусе* говорит, что есть много способов быть не счастным, и самый верный из них – эмиграция.

Но, во первых, я не эмигрировал; давайте назовем это «перемещением центра тяжести». Во вторых, мы не покинули Норвегию навсегда, у нас ос тался там дом, потом появился еще летний домик и моторная лодка, и не прошло ни одного года, чтобы я не посетил Норвегию по крайней мере шесть раз. Да! Мы любим эту страну, и особенно там, где она изрезана ре ками и долинами и обветрена, особенно летом. (Слова из норвежского на ционального гимна, написанного Бьёрнстьерне Бьёрнсоном.) Любить – любим, но жить здесь постоянно, быть верным?

И ведь должна же была быть причина того, что я почувствовал такое невыразимое спокойствие, когда паром отчалил из Кристиансанда, где мы навещали Еву и Торстейна Экхофа. Экхоф – великолепный, очень глубокий и благородный ученый и прекрасный человек. Сердце забилось спокой нее, тело расслабилось.

Я помню, как я лежал на койке в каюте и вспоминал события более чем десятилетней давности. Это было на бескрайних pampas** Аргентины.

Ягостил на hacienda (плантация), находившейся в одном дне пути к югу от

* Аксель Сандемусе (1899–1965) — норвежский писатель.

**Покрытая травой равнина.

Буэнос Айреса. Одна из дочек выходила замуж, и собралась небольшая компания в несколько сотен человек. Бычье мясо медленно вертелось на шампурах, огонь был сильным, стекающие капли крови и жир шипели и дымились. Дым был одурманивающим, возбуждающим.

У gauchos* были красные платки на шее и серебряные пряжки в широ ких ремнях, поля шляп настолько велики, что в их тени мог укрыться бык средних размеров, на сапогах были серебряные шпоры. Но я смотрел сов сем не на них.

Якак зачарованный смотрел на несколько сотен коров в некотором от далении; возможно, их было около тысячи. Погонщики гнали их по направ лению к длинному загону, окруженному изгородью и сужающемуся в кон це. Там стояло устройство, похожее на гильотину. Был день забоя.

Коровы знали, что им предстояло: убийство, геноцид. Люди западных цивилизаций тренируются на коровах, горько подумал я, в то время как

вмоем мозгу появилась мысль о том, что в других культурах люди гонят стада животных к горным обрывам. Но я смотрел не на это.

Яобратил внимание на небольшого молодого бычка. Коровы уже не мычали, они ревели. Бычка затолкали, и ему вдруг стало некуда бежать. Он посмотрел по сторонам, взял разбег, и – о чудо! – он прыгнул, и успеш но! Видимо, у него заболели ноги, на один момент он застыл, как будто по терял сознание, но затем пустился бежать. Один из погонщиков взвесил его взглядом и счел слишком легким. Оставим на будущий год.

Этим бычком был я, именно я. Все это предстало перед моими глазами как в ясный осенний день. Загон – это был мой жизненный путь. Ты плы вешь в реке времени со своими однолетками, на языке социологии это на зывается группой. Вначале пространства достаточно. Затем становится теснее. Наконец, пространство становится совсем узким – твой жизнен ный путь лежит перед тобой совершенно прямолинейно, ты можешь пред сказать, где ты будешь находиться в воскресенье через три года, во второй половине дня после хорошего обеда (а именно в кровати – послеобеден ный сон). То же самое насчет утра в понедельник.

Отвращение к этому предсказанию охватило меня. Бычок был недоста точно опытен, чтобы предположить, как все это кончится, но все же у него хватило ума понять: теперь или никогда. Последний шанс. Прыжок и pam pas перед тобой во всей своей бесконечности. Звезда ведет за собой, и бычок следует.

Япочувствовал огромное облегчение, оттого что освободился от бре мени прогнозирования. Меня ждала работа и крупный проект для ООН.

* Погонщики скота.

И то и другое было связано с определенными временными рамками, увле кательно и неописуемо. И я впервые за долгое время заснул счастливым сном.

Уменя было такое чувство, что я достиг границы того, что мог сделать

вНорвегии. С политической точки зрения возможности превратились

вневозможности. Когда Фумико приехала в Норвегию, один из лидеров Норвежской рабочей партии сказал ей, но так, чтобы я услышал: «Ваш муж мог бы стать министром иностранных дел в этой стране, если бы он упоря дочил свое отношение к НАТО». Пойти на компромисс? Ведь именно непри ятие компромиссов составляло суть моего существа. Я мог только остать ся верен себе, верен «вершинам гор», ведь я критиковал именно эту систе му. Если бы я захотел стать диктатором, мне пришлось бы отказаться от этой чести. Ответ был ясен: я остался верен свободомыслию.

Что касается науки, то я тоже достиг определенной границы. Норвеж ская научная среда отличалась строгими профессиональными барьерами. Люди, элегантно меняющие свое мнение, партийную принадлежность, жен и мужей, место жительства, твердо придерживались профессиональных рамок, будучи психологами, социальными психологами, социологами. Ес ли они переходили границу и попадали в чужие владения, то им тотчас же указывали на то, что они превышают свою компетенцию. Мне позволили назвать мой предмет исследованиями мира, уж если мне так нравилось это странное словосочетание, пока мои занятия не выходили за рамки со циологии. Когда я стал профессором, меня зачислили в категорию социо логов, и один очень талантливый норвежский ученый обществовед (Стейн Роккан) назвал меня «человеком Ренессанса», не имея, разумеется, ника кого понятия о том, что такое исследования мира. Не примите это за жало бу, просто так оно и было.

Моя любознательность привела меня в другие охотничьи угодья. Это были педагогика, теория цивилизаций, находящаяся в тесном контакте

с философией, история идей, культурная антропология, история (участие в большом проекте по макроистории Запада) и экономика, причем здесь я придерживался тезиса о том, что именно экономические модели не соот ветствовали развитию, а не наоборот. С педагогикой у меня не было про блем, педагоги были благодарны мне за сотрудничество, и дружба с оча ровательной Евой Нурланн, любившей прокладывать новые пути, и ее му жем сохранилась на всю жизнь. Позднее мы оба неоднократно находили убежище от столичного гнета в Ярене*, бывшем районе миссионерской Норвегии. Другие нововведения были более проблематичны.

* Местность на западном побережье.

Теории цивилизаций не существовало, поэтому здесь также не возник ло особых проблем. Что касается истории и экономики, то эти науки хоро шо были представлены в Норвегии выдающимися учеными, которых я вы соко ценю (Сейп, Фриш). Однако они очень ревностно оберегали границы своей профессиональной деятельности.

Короче говоря, я начал терять коллег, партнеров по дискуссии. Идея глубинной культуры как движущей силы начала формироваться в моей го лове, хотя предстоял еще долгий путь в этом направлении. Дома не было спроса, тогда как в Индии, Японии и странах третьего мира спрос был ко лоссальный; он сохраняется до сих пор. Это также означало, что я начал затрагивать такие темы, которые не были характерны для норвежской об щественной жизни. Проблема «Восток – Запад» обсуждалась с большим рвением, хотя главный вопрос заключался не в том, как разрешить этот конфликт, а где твоя позиция – ты за нас или против нас. Если ты против политики США, то ты коммунист. Уровень был ниже некуда. Но по крайней мере такая проблема обсуждалась.

Яже начал говорить о том, что1 есть общего между Востоком и Западом,

озападной цивилизации в сравнении с индуистской, китайской, японской. Когда университет в Зальцбурге собирался праздновать свой 500 летний юбилей, меня пригласили на торжества. Я сообщил тему своего выступле ния по телефону: «Некоторые черты сходства между марксизмом и либера лизмом». Я уже излагал свои идеи по этому поводу, будучи членом правле ния института Макса Планка, свои хорошим друзьям Юргену Хабермасу и Карлу Фридриху фон Вейзекеру в Штарнберге. Профессор решил, что се кретарша ошиблась, и изменил слово «сходство» на «различие». Итак, мои трудности не ограничивались Норвегией…

Яне страдал от одиночества, оно давало мне спокойствие для работы. Я хорошо знал, что такое шушуканье и сплетни по углам: «Ну теперь он уже совсем спятил!» То, что маленькие комарики возбуждаются и учатся кусать слонов, это в порядке вещей. Но ни один комар не становится от этого бо лее значимым, а настоящий слон достаточно массивен и толстокож. Я дол го нес это бремя. Но потом мне показалось, что комариный писк все боль ше сосредотачивается вокруг моей персоны. Пусть теперь другие возьмут эту ношу, может быть, она приобретет свою естественную норвежскую форму.

Заграница притягивала меня. Никогда, с тех пор как я стал студентом осенью 1948 года, я не чувствовал себя таким свободным не только от Университета Осло, но и от работы в качестве первого генерального ди ректора Международного университета в Дубровнике и первого президен та World Futures Studies Federation (Всемирной федерации футурологиче