Йохан - гражданин мира. По пути к миру через земной шар

Оказал ли Межуниверситетский центр какое либо положительное воз действие? В Югославии – едва ли, ни для одной, ни для другой стороны. Слишком сильны были насилие и угнетение внутри страны и еще сильнее давление извне, со стороны великих держав. Тем не менее я часто встре чаю людей, которые говорят мне, что впечатления, полученные ими во время пребывания в Межуниверситетском центре, остались на всю жизнь. Мы называли этот процесс «высокотемпературной педагогикой», поскольку он был очень интенсивным: занятия по 30 часов в неделю, а во круг – одурманивающая красота и отменные еда и питье. И что же? Сту денты говорили, что наиболее ясная постановка проблемы содержалась

вальтернативе сourse versus intercourse*.

В1977 году все закончилось, закончилась и моя работа по созданию ассоциативной кооперативной общности в международных организациях. Я сложил с себя полномочия президента Всемирной федерации футуроло гических исследований, ВФФИ. Мне нечего было делать в другой органи зации, в создании которой я также участвовал, Международной ассоциа ции исследований мира, а работа в качестве члена правления Союза меж дународных ассоциаций была бессодержательной. Короче говоря, я был свободен, но востребован в трех мировых центрах – в ООН, Швейцарии и Франции. Они и стали главными сферами моей деятельности.

Я рассказываю немного об ООН в других местах, но здесь я хотел бы от метить одно обстоятельство. Политический центр ООН находится в Нью Йорке – и это крайне неудачное место, не только потому, что находится

всверхдержаве, но и потому, что окружение занимает слишком ясную по зицию по одному из главных конфликтов – между Израилем и Палестиной. Рабочий центр ООН расположен в Женеве, там работают около пяти тысяч квалифицированных сотрудников, однако они как бы закупорены в бутыл ке, ибо лишены свободы выражения. Они пишут свои экспертные заключе ния от имени генеральных директоров. Когда у меня возник конфликт по этому поводу с Университетом ООН, и я пожаловался на отсутствие свобо ды научного выражения (поскольку Устав предоставляет такую свободу лишь ректору), и сравнил эту ситуацию с той, что была при Наполеоне, ме ня поправили: «Наполеон был более прогрессивен по сравнению с феода лизмом ООН». Ничто не может поколебать мою привязанность к ООН, но она, как и другие организации, очень бы выиграла от демократизации и большей свободы выражения.

Ну а Швейцария? Я люблю эту страну, как и другие страны, где я имею свой дом. Двое из моих лучших друзей были немецкоязычными швейцар

* Либо учиться, либо заниматься любовью (англ.).

цами – Петер Хайнц и Рой Пройсверк. Швейцария – не просто парламент ская республика; это единственная в мире демократия. В этой стране про живает одна тысячная населения земного шара, и на нее приходится 60% всенародных референдумов в XX веке.

Я был профессором по совместительству у Петера в Цюрихе зимой 1971–1972 годов и у Роя в Женеве зимой 1975–1976 годов. Было много лыжных прогулок и спусков с гор, во время которых я демонстрировал верблюжью элегантность. Трое моих беспутных сыновей спускались по почти вертикальной черной лыжне, в то время как я сползал вниз по си ней. «Надеемся, что ты успеешь к обеду!» – кричали они мне. И стоило про изводить на свет и воспитывать таких детей!

Затем последовала большая работа в 1977–1982 годах. В конце 1979 года мы переехали во Францию, но сама работа была сосредоточе на в Швейцарии.

Помню, как то раз я должен был читать доклад о сокращении вооружений где то недалеко от Цюриха. Организатор встречи очень нервничал; он позво нил мне накануне и спросил, не может ли он прочитать конспект, на что я от ветил, что никогда не пишу заранее текст выступлений, а всегда говорю сво бодно и записываю потом. Если же он хочет, чтобы я зачитал вслух главу или статью, тогда я лучше пришлю этот материал, а приезжать уже ни к чему.

И тогда он признался, что эта просьба исходит не от него, а от полиции. Мне была известна эта система: ничто не должно быть сказано на швей царской земле, что могло бы посеять сомнение в швейцарском нейтрали тете, даже если речь идет о внутренних проблемах. Я писал об этом в газе ты, я говорил о том, что даже в Советском Союзе спецслужбы никогда не просят представить заранее текст выступления. В ответ я получал ано нимные письма с угрозами, призывающие меня покинуть Швейцарию, ес ли мне здесь не нравится. Один депутат парламента даже предложил ли шить меня вида на жительство. Многие швейцарцы были возмущены, они ничего не знали об этом законе, но зато знали меня и обнаружили большой изъян в своей демократии. Мой небольшой демарш, очевидно, все таки имел успех, в чем власти, конечно, никогда, как водится, не признаются.

Но самым интересным было участие в дебатах по вопросам обороны. Швейцария с 1973 года придерживалась оборонительной военной док трины – война на ее земле должна была вестись оборонительным, но не наступательным оружием. Дитер Фишер и я использовали это как аргу мент в дебатах, ибо сама Швейцария делает это неохотно. Швейцарцы не говорят, они действуют, боясь быть не такими, как все.

Наше выступление имело негативные последствия для швейцарского движения за мир, которое боролось против любой милитаризации страны.

Как то в выходной меня вызвали на ковер и предложили ответить за свои грехи. Однако моя линия в конце концов взяла верх: все страдают от ми литаризма, за исключением тридцати стран, не имеющих армии. Швей царская болезнь, однако, относительно легка, нечто вроде гриппа, в то время как соседние с ней страны, связанные союзами, страдают, по мень шей мере, злокачественной опухолью, что может иметь для них роковые последствия. Не говоря уже о сверхдержавах.

Тот факт, что можно было найти нечто положительное в швейцарской военной системе, был для аудитории новым и шокирующим. Но мы расста лись как хорошие друзья с обещанием активного участия для общего вы здоровления.

А затем произошло следующее. Группа молодых швейцарцев под руко водством Андреаса Гросса, впоследствии члена парламента, собрала до статочное количество подписей для проведения в ноябре 1989 года рефе рендума о «ликвидации швейцарской армии в 2000 году». Два гиганта, Макс Фриш и Фридрих Дюрренматт, поддержали эту инициативу. Участни ки движения даже изготовили «швейцарский нож без армии» и провели ряд встреч. Это была демократия в ее лучшем проявлении. Но только в од ной стране мира.

Кампания завершилась в Люцерне. Я был приглашен в качестве ос новного докладчика и говорил о таких конструктивных альтернативах, как работа для развития и решения конфликтов вместо военной службы, так называемая невоенная оборона. Сама же армия думала, что ее поддержи вает весь народ. Оказалось, что 36% населения, т. е. гораздо больше поло вины молодежи, были за ликвидацию. Я предложил ввести для них альтер нативную службу, а стариков призывать в армию. Когда нибудь мы этого добьемся. Но сначала нужно разработать хорошие программы альтерна тивной службы.

Франция. Дым шел из огромного вигвама в Нуази под Парижем, где дружественно настроенный мэр разрешил разбить палатки. В них сидели вожди североамериканских индейцев в полном обмундировании, с перь ями, в кожаных штанах. Шла конференция. Это были частичное самосо знание и мобилизация народа после пятисотлетнего геноцида, проводи мого западной цивилизацией. По меньшей мере 25 миллионов американ ских индейцев были убиты на Юге и 10 миллионов на Севере.

Хозяин встречи, Норман Уильям, которого называли Мaн (как и у цы ган, это слово у индейцев означает «человек») был одним из интеллигент нейших людей, которых я когда либо встречал. Он был индейцем из племе ни микмак из Восточной Канады, обладал проницательным взглядом

ив совершенстве говорил по французски и по английски. Белые уничто жили многих людей его племени, но ему удалось все же жить в согласии с традициями, но и в постоянном страхе перед уничтожением. Обычно де тей отбирали у «диких» родителей, и они вырастали в резервациях в кон тролируемых условиях – христианство, английский и французский язык, спорт – и становились цивилизованными, «развитыми» – на языке сего дняшнего дня. Он жил параллельными жизнями.

Он приехал в Париж, когда этот город после событий 1968–1972 годов был готов воспринять два завета: «человек в союзе с природой», о чем он знал достаточно, и «необходимость прислушаться к полузадушенным голо сам угнетенных». Однако угнетенные, окружавшие его, были несколько иными, чем он, возможно, предполагал. Это были сыновья и дочери фран цузской элиты, родители многих имели дипломы элитных французских го сударственных академий, например Национальной академии управления. Деловые, хладнокровные и честолюбивые, они заставляли своих детей пройти через старинную сортировочную машину, которая пришла на смену гильотине, используемой для отсекания голов аристократии.

Япослушал, что1 они говорили, и мысленно благословил своих родите лей. Однако якобинско наполеоновское государство нуждается, пожалуй, в таких людях, ведь это государство, сделавшее секуляризм государствен ной религией.

Итак, дети порвали со своими родителями и поселились в сельских предместьях Парижа. Это было своего рода возмездие. У народа, к кото рому принадлежал Ман, отбирали детей. Он же не отбирал детей у фран цузской элиты, они шли к нему сами и находили здесь тепло, которого не было в обществе, основанном на конкуренции. Эта молодежь не стре милась набирать очки и дипломы, ей не хватало целебных корней и трав. Они жили простой жизнью, питались здоровой вегетарианской пищей

иочень просто одевались. У некоторых была слегка красноватая кожа, что я приписал избытку каротина от обильно потребляемой моркови.

Они появлялись на конференциях и выступали с очень простыми при зывами к единению с природой, с собой, с другими, миру между народами

игосударствами. Однажды Maн пришел ко мне и попросил меня создать университет мира. У меня была свободная зима 1984–1985 годов между Берлином и Принстоном, и я согласился, что привело меня к столкновению с ректором Сорбонны, поскольку я нарушил ее университетскую монопо лию. В качестве заработной платы я получил доступ к распродаже простых продуктов (и вина!) и квартиру недалеко от площади Италии в небоскребе, который назывался Токийская башня, рядом с торговым центром, назы вавшимся Осло! Мои дети пошли во французскую школу по соседству.

Это было, пожалуй, самое курьёзное движение, с каким мне пришлось когда либо сталкиваться, совсем не похожее ни на что другое. Француз ское государство называло их «сектой», и, наверное, так оно было. Тоталь ное движение легко становится тоталитарным. Оно давало своим членам уверенность, материальную и духовную пищу и избыток идентичности вме сте с недостатком свободы.

Родители организовались. Они хотели вернуть своих детей: матери, на верное, просто их любили, а отцы – скорее из ненависти к Ману, за исклю чением тех, кто познакомился с ним поближе и попал под его влияние. Ро дители организовали акции, взяв с собой бутылочки с эфиром и тряпки. Они подкрались сзади, когда молодые люди были на природе, усыпили их и отвезли в Париж, где те были «допрошены» нанятыми психологами. При дя в себя, дети немедленно вернулись в свои вигвамы. Странная форма самоопределения.

Ясделал свою работу для них и для Мана, хотя это была не главная по беда в моей жизни. Я был советником индейских племен и цыган и по при глашению любезного Клеменса Хелле одновременно занимался исследо ваниями различных сторон французской цивилизации в Maison de l’homme*.

В 1993 году я вновь встретил этих людей в Финляндии, далеко на се вере, на острове в озере Инари, одном из тысячи озер, куда они попали, когда их выгнали из Франции. Они не только жили по экологическому за вету о единстве Человека с Природой, они воплощали этот завет. Но через несколько лет эта община распалась из за взаимных трений, кото рые я не в состоянии оценить. Ман нашел убежище на Островах Зеленого Мыса.

Ясравниваю иногда многочисленные переговоры на «очень высоком уровне» с переговорами со сторонниками Мана, который, так же как и дру гой мой хороший друг Рудольф Баро, был убежден в том, что наша система не вечна и потому приспосабливается к нам всем. Я вовсе не сомневаюсь

втом, кто понимает наш мир наилучшим образом, но сам я слишком силь но привязан к радостям Римской империи, чтобы уже сегодня, то есть раньше времени, принять новое средневековье, которое должно насту пить после ее заката и падения. Но я счастлив, что прожил с ними часть их жизни, и вспоминаю благовония и звук барабанов.

Франция – страна суровая. Во времена холодной войны легче было ве сти дискуссию об альтернативной обороне в Советском Союзе, чем в этой глубоко милитаризованной стране. «Марсельеза» – хороший пример это

* Музей человека (франц.).

му. Знаменитое высказывание Миттерана: «У них [у Советского Союза] есть ракеты, а у нас пацифисты» – двойная ложь. Именно Запад обладал наибольшим количеством наилучших ракет, и очень много их было во Франции. Но Франции не хватало истинных друзей мира – их просто не бы ло со времен Виктора Гюго, «революционера» Сартра никак нельзя считать таковым (может быть, разве что Камю был пацифистом). Наука во Фран ции чрезвычайно информированна и очень консервативна. Исследовате лей мира почти нет. Потопление Rainbow Warrior* и убийство нидерланд ского фотографа вызвали демонстрацию, в которой участвовали 24 фран цуза (и один норвежец). А когда наемные убийцы вернулись домой, народ встретил их с ликованием. Чрезвычайно насильственная культура.

Но вдруг, когда я прожил в Кошачьем лесу уже почти 20 лет, случилось нечто необычное. В Нормандии, в городе Кане, есть музей Второй миро вой войны и высадки союзников в Нормандии 6 июня 1944 года – дня Д. Один восемнадцатилетний юноша вынимал мертвых и раненых из руин, после того как союзники разбомбили этот город в пух и прах. Память об этих событиях жила в нем как незажившая рана, и когда он впоследствии стал мэром и национальным политиком, он создал музей, чтобы сохранить память об этих событиях. В музее проводится замечательное и очень ред кое противопоставление этого вторжения с точки зрения союзников

инемцев. Этот музей сразу же стал самым посещаемым музеем Франции вне Парижа, с количеством посетителей больше миллиона в год.

Ивот они решили создать ”secteur B” (сектор Б) о холодной войне

и«secteur C» (сектор С), посвященный миру! Случилось так, что они реши ли, что я могу быть главным консультантом крупнейшего в мире музея ми ра. Я почувствовал себя художником, которому поручили расписать цер ковь. Я принялся за работу с энтузиазмом, и одним из моих первых пред ложений был диалог с посетителями по двум интересным вопросам: как можно было избежать Второй мировой войны? Как можно было избежать холодной войны?

Любая разумная теория мира должна была бы давать реалистичный

имирный ответ на такие вопросы.

Каталог музея представляет собой также введение в учение о конфлик тах и мире, которое впервые появляется на французском языке, и мы на деемся, что, когда эта секция музея будет открыта в 2002 году, он разой

*«Рейнбоу Уорриор» – «Воин радуги», флагманский корабль Гринписа, затонул

в1985 году после взрыва в Окленде, Новая Зеландия. Защитники окружающей среды протестовали против французских испытаний ядерного оружия в атмосфере в южной ча сти Тихого океана.

дется большим тиражом. Территория отлично заминирована очень знаю щими французскими учеными, и я ожидаю достойного сопротивления.

Позвольте мне назвать еще кое что, что сможет оценить интеллиген ция. Мы привыкли читать доклады и писать статьи, проводить учебные кур сы и писать книги. В музее визуальный и аудитивный аспекты гораздо важнее текста. Но в основе должна быть теория –к примеру, теория о мир ных культурах. Сколько их? Немного подумав, я отвечу: «Шесть».

США. Это самый центр Системы, и здесь есть все, от самого худшего до самого лучшего. США сыграли большую роль в формировании меня, как

имногих других. Однако, не считая совещания в Шарлотсвилле (Виргиния) в связи с десегрегацией школьной системы (см. главу «ТРАНСЕНД»), я не могу сказать, что где нибудь принимал непосредственное участие с каки ми либо последствиями. Я не так уж плохо знаю США, чтобы верить в то, что впечатление, производимое на студентов и профессоров на лекциях

исеминарах, распространяется на все общество. Американские универси теты – это гетто, расстояние между населением города и университетом огромно; интеллектуалов называют «учителями», а университеты – «школа ми». Политики, как правило, не интеллектуалы, даже антиинтеллектуалы,

иамериканские ученые склонны измерять свой «успех» мерками Системы: величина ассигнований, поддержка, финансирование. Когда я получил Right Livelihood Award, известную также как альтернативная премия мира, то единственным вопросом было: «Сколько это в долларах?»

Вдругих странах я постоянно встречаю «людей, занимающих высокие посты», которые говорят, что они, будучи студентами, читали либо мою кни гу, либо статью и что это произвело на них впечатление. В США такого не бывает. В американских неправительственных организациях это происхо дит постоянно, так что Система сильно поляризована, если измерять ее та кой меркой. Университеты живут собственной жизнью, если только они не совершают драматических действий, например, не занимают зданий или не противодействуют геноциду во Вьетнаме, или не участвуют в N 30 и A 16 (демонстрации в Сиэтле 30 ноября 1999 года и в Вашингтоне 16 апреля 2000 года). Тогда реакция последовала. После 1968 года американское государство убило около ста студентов.

Я работал профессором совместителем и исследователем в 1985– 1987 годах в Принстоне, чтобы лучше понять истинную американскую культуру. Глубокая вера в эту культуру не позволит нам узнать о войне во Вьетнаме ничего, кроме того, как ее можно было бы «выиграть»; и она ме шает вести диалог с неверующими. Однако работа продолжается. Малень кая квартирка в получасе езды от Вашингтона, в моей любимой Виргинии,

купленная в мою бытность профессором совместителем в университете Джорджа Мейсона, мне очень пригодилась.

Гавайские острова. Я слышал столько лестных отзывов о Гавайском университете, что сразу согласился, когда получил первое приглашение в 1973 году. Военные действия во Вьетнаме сворачивались, так что я счел возможным согласиться на работу в США и продолжил ее в 1978 и 1982 годах. Институт политологии был, пожалуй, самым интересным ме стом в США, и особенно потому, что там работал Гленн Пейж. Он стал зна менитым по двум причинам: во первых, потому что написал книгу о нача ле корейской войны с анализом ежедневных решений, и эта книга удосто илась премии, а во вторых, потому что отказался и от этой книги, и от премии, побывав в Корее и увидев катастрофические последствия. Гленн отлично владеет китайским, японским и корейским языками и явля ется одним из главных борцов за мир в Корее. Сегодня он возглавляет всеобщий центр движения за ненасилие и подобно многим профессорам переживает расцвет своей деятельности, получив наконец свободу с ухо дом на пенсию.

В 1987 году я получил приглашение заключить трудовой контракт в ка честве профессора по изучению мира на четыре весенних семестра по очереди в нескольких институтах, и это меня очень устроило. Это дало мне возможность сотрудничества с Ричардом Винсентом, и мы написали две книги по исследованию средств массовой информации. Я хотел также создать вместе с Джорджем Кентом руководство по исследованию мира для университетов, но это не получилось. Мы переоценили способность маленького университета создать нечто такое, чего не было даже на кон тиненте. Но мы по прежнему сотрудничаем, чтобы запустить ту же самую программу по Интернету под названием TRANSCEND Peace University (Уни верситет мира ТРАНСЕНД) (см. главу «ТРАНСЕНД»).

Я вел множество курсов по исследованию мира для докторантов, и эта деятельность была достаточно плодотворной. На Гавайях само представле ние о сверхдержаве смягчается благодаря пальмам, тропическому ветру и мягкому стилю жизни.

После года работы в Стокгольме в 1990–1991 годах в качестве почет ного профессора имени Улофа Пальме мой контракт был продлен еще на четыре весенних семестра. Это было отличное время с хорошими сотруд никами и великолепными возможностями для научной работы. Основная работа для целого ряда будущих книг была проделана на Гавайях.

Однако это было не самое важное. Я получал приглашения со всего ми ра, но на Гавайях было преимущество, которого не было больше нигде

вмире: здесь жена японка, муж норвежец и двое их евроазиатских детей могли жить без малейшего намека на расизм. Когда Фредрик ходил в шко лу в Норвегии, норвежские мальчишки катили за ним снежный ком и кри чали: «Китаец, китаец!» А однажды Фредрик подошел ко мне и спросил, бу дут ли у него такие же глаза, как у меня, т. е. не такие раскосые, когда он вырастет. Ирене больше похожа на флорентийку, но на Фумико в Норвегии так же таращились, как на меня в Японии.

Это, конечно, не такая уж большая проблема. Но на Гавайях мы почув ствовали огромное облегчение, которое осознали только впоследствии. Фредрик получил степени бакалавра и магистра. Ирене получила аттестат о неполном среднем образовании, стала Girl of the Year* на Гавайях и на чала заниматься карате.

Фумико читала в университете лекции по своей специальности – отно шения между Японией и США – и отмечала необычное для Европы равно правие рас и полов. Это были хорошие годы, вернее, полугодия, ведь мы жили там каждый раз во время весеннего семестра.

Но важнее всего была встреча с действительностью. Мы знали, что вся эта расовая терпимость существует благодаря коренным обитателям ост ровов, гавайцам полинезийцам. Их было 800 000, когда их «открыли»

в1778 году, сегодня осталось всего 8000. Белые принесли на остров бо лезни, скупали у местных жителей земли, лишали их собственной культуры и насаждали английский язык, христианство и бейсбол. Постепенно гавай цы стали чужими в родной стране. Это продолжалось до 1980 х годов, ког да по всему миру прокатилась волна поисков корней и национальной идентичности; в них пробудилось самосознание, и они потребовали от Ва шингтона извинения за переворот в 1893 году и аннексию островов

в1898 м. Вашингтон в лице Клинтона принес извинения, и были приведе ны в действие механизмы нахождения форм суверенитета и самоуправле ния гавайцев («метисов», составляющих около 20% населения). Для них на чалась полноценная, достойная жизнь.

Один из гавайцев стал нашим хорошим другом. Это был Пока Лаенуи, адвокат и блестящий защитник своего угнетенного народа. Он выступал на Генеральной Ассамблее ООН и вел постоянную программу на радио в суб боту утром, где я был частым гостем, и мы вели долгие и интересные бесе ды. Этот человек и его артистичная жена Пу’у нани хотят добиться незави симости от Вашингтона, но не на расистской основе гавайской «крови», а на основе полинезийской культуры. В этой культуре большую роль игра ет чувство принадлежности ко всем и всему, alo’ha – гармония с природой

и другими людьми. Экономика основывается на самообеспечении, сущест вует гениальная форма решения конфликтов – ho’o pono pono*, и целью является улучшенный вариант общественного устройства на Гавайях, су ществовавшего до переворота 1893 года. Мы с Пока написали книгу о том, как могли бы выглядеть независимые Гавайские острова.

Очевидно, потребуется еще время, прежде чем Гавайи обретут незави симость в рамках американской конфедерации, вместе с эскимосами Аляски, индейцами и мексиканцами, которые с помощью более или менее законной миграции пытаются вернуть часть той земли, которая была укра дена у них в 1846–1848 годах. А может быть, одно или два негритянских государства? Пекин, очевидно, ослабит хватку на Тайване, в Тибете, в Синьцзяне и во внутренней Монголии, предоставив им такой же статус, какой имеет Гонконг, раньше, чем более демократичный Вашингтон анало гично поступит со своими колониями.

Я закрываю глаза и вижу широкие складки нависших гор вдоль дороги, ведущей на север от Гонолулу, мимо Кайлуа, к заповедникам и водопадам, подальше от лицемерного туристического облика Вайкики. Я вспоминаю большую поездку по Гавайским островам. И множество других островов, например Фиджи, где как раз сейчас идет борьба между историческими правами и правами большинства, основанными на британских операциях по передислокации. Лозунг фиджийцев – «Мы не хотим стать такими, как Гавайи!». Кто нибудь это слышит? Кто нибудь это понимает?

Нет другого такого уединенного места на земле, как Гавайи. Поэтому острова стали местом медитации и буддизма. А я там чувствовал, что живу не за границей, а во всем мире.

Далай лама

Это было в те январские дни 1961 года, когда я путешествовал по Ин дии с магнитофоном «Нага» c заводной ручкой, который я получил от NRK (Норвежское государственное радиовещание) и уже брал с собой год на зад на Кубу и в США. Я отпустил бороду. Она была темного цвета и резко контрастировала с моими светло желтыми волосами. (Недавно они сов сем поседели, и остались только отдельные места желтого цвета, напоми нающие летний окрас лесных животных.)

ВНью Дели проходила крупная встреча, посвященная Тибету. Бегство от китайского режима было еще свежо в памяти, и несколько лам расска зывали о том, как это было. Мы задавали вопросы, и все, конечно, были настроены к ним дружелюбно.

На один из моих вопросов последовал неожиданный ответ:

– Только сам далай лама может авторитетно ответить на этот вопрос.

– Ну и что же делать?

– Поезжайте на ночном поезде в Патанкот. Вас будет ждать машина, которая отвезет вас в горы в Дарам Шала. Мы договоримся обо всем по телефону.

Слова ламы стали для меня приказом. На следующий день я встал с вос ходом солнца. У меня оказался попутчик, женщина англо индийского проис хождения, тибетская буддистка. Я помню, что на меня произвел впечатле ние ее ответ на мой вопрос о том, сколько времени она исповедует буддизм: «Вы имеете в виду в этой жизни?» («И как это она не забыла?» – подумал я.)

Джип ехал через лес со множеством ручьев, мы видели женщин в сари

скувшинами для воды на головах, играющих детей, мужчин за работой, чув ствовали запах коровьего навоза, используемого для растопки; одним сло вом, идеальный индийский пейзаж. Вдруг я подумал о своей бороде. His Holiness (Его Святейшество) ждет меня, а я небритый. По дороге попался постоялый двор, мы выпили чаю, я пошел в туалет, нашел розетку и вклю чил электробритву. Клочья бороды начали исчезать, вскоре одна щека бы ла выбрита, и я взялся за вторую, но в этот момент отключили электричест во. С экологической точки зрения я профан и умею бриться только электро бритвой. Можете представить, как я выглядел с загорелым лицом, одной совершенно белой гладковыбритой щекой и другой в щетине.

Шофер подал сигнал. «Мы должны успеть, пока далай лама не начал мо литву», – сказал он. Мы успели приехать до утренней молитвы. Передо мной предстал относительно молодой человек, по сравнению со мной. Он, воз можно, отметил про себя, что вот так и выглядят норвежцы, странная у них манера бриться. Моя попутчица, тибетская буддистка, упала на колени и на чала целовать его ногу. Я был в некоторой панике, и не только из за бороды. Я – сторонник гуманной этики, мужчина, норвежец. Что, мне тоже падать на колени и целовать ему ноги? Ну нет. Пусть он и святейшество, но я не могу.

Врезультате я решился на компромисс, пусть и не очень удачный. Я по вернулся к нему бритой щекой и начал приближаться, имитируя походку краба — не передом и не боком, не пешком и не ползком, почти как в нор вежской народной сказке. Нечто вроде homo habilis*. Свое орудие, магни

тофон, я держал перед собой, и получился своего рода компромисс между равенством и подчинением.

Япробормотал что то подобострастное и поставил магнитофон на стол перед далай ламой. И тогда случилось вот что. Я, конечно, читал книгу «Семь лет в Тибете» Генриха Харрера, альпиниста, который стал учителем далай ламы. Он пишет там о пристрастии молодого далай ламы к механи ке. Рука далай ламы потянулась к моей «Наге». В его взгляде читалась алч ность. Буддийская идея отрешенности от всего земного явно оставила его. Норвежский горный краб схватился за один конец, а он за другой. Он тя нул сильнее, победил и принялся изучать магнитофон.

Наконец настало время для интервью, и мне было объявлено, что я мо гу задать один вопрос. Не очень то щедро. Я задал тот же самый вопрос, который задавал накануне в Нью Дели: правильным ли является отчет

окитайских правонарушениях, поданный в Международную юридическую комиссию? Мой вопрос был переведен с английского на хинди, с хинди на тибетский, а затем как бы исчез за воображаемым занавесом. Они шептались и дискутировали. Наконец далай лама ответил. Ответ был пере веден на хинди и затем на английский: «Да».

Это интервью вряд ли можно назвать шедевром журналистики. Но все таки у меня на пленке был записан его голос. И я помню обстановку во круг, летний дворец Низамем, горный воздух, излучение, исходящее от да лай ламы, как свет, падающий сверху.

Яполетел в Нью Дели на самолете. Когда я вернулся и достал магнито фон, то обнаружил, что из него выпал маленький винтик. Болтался прово док. Когда это произошло – до или после записи беседы? Оказалось, что после. Но я еще долго не мог прийти в себя, пока наконец не расслабился и не завершил уничтожение бороды.

Программа вышла в эфир и вызвала двойное озлобление, хотя Норвеж ское государственное радиовещание пыталось представить себя в виде не государственной компании, невзирая на слово «государственный» в ее на звании. Ведь я упомянул не только китайские правонарушения, но и более ранние английские – Янгхазбенда*. В подверженной англомании Норве гии эти нарушения, разумеется, не шли ни в какое сравнение с китайскими.

Яхочу, однако, продолжить рассказ о далай ламе. Позднее у нас было много встреч в разных странах. Одна из них – в Норвегии. Правительство и стортинг, как обычно, струсили и не решились принять его. Вместо этого

была организована встреча с «деятелями культуры» на хуторе в Енебакке. Известные норвежцы, приехавшие на встречу, представлялись так, как о них написано в справочнике «Кто есть кто», называя свои степени и должности. Я знал, чего надо ждать, и лицемерно назвал только «работу за мир». «А я, – сказал далай лама после всех этих самопредставлений, длившихся более получаса, – буддийский монах».

Эта фраза задела всех за живое. А она очень типична. Передо мной де вятнадцать жизненных правил далай ламы на новое тысячелетие. Они все просты и умны, как и сам далай лама. (Их можно получить, обратившись по адресу: holmboe @is online.no.)

Тибет, конечно, не так прост, как это изображают западные средства массовой информации. Но посмотрите на Гонконг, где принц Чарльз в 1997 году, к сожалению, не попросил извинения за английские преступ ления. Новое название этой британской колонии: «Гонконг, Китай». Запя тую можно понимать либо как «часть Китая», либо как адрес. Они сохрани ли свою систему, могут учреждать консульства и т. д. Как насчет «Тибет, Ки тай»? Или «Тайвань, Китай»?

Я думаю, что далай лама движется именно в этом направлении. Он на мекнул как то, что является последним далай ламой. Это послужит на пользу подлинному буддизму, в котором нет обожествления, далекого от кармы этого хорошего человека. Посмотрим, что будет.

Куба: в трех действиях

Действие первое: Это было в аэропорту Майами в 1962 году. Я собирал ся лететь в Чили для выполнения первого поручения ЮНЕСКО, но решил сде лать крюк и заглянуть в Гавану – и оказался одним из немногих пассажиров на одном из последних рейсов «Пан Американ». Около двадцати женщин, в большинстве своем настойчивых кубинок, давали мне маленькие буты лочки или коробочки с лекарствами: «Пожалуйста, возьмите! Это для моего отца, ему это необходимо! Адрес там написан! А это для моего мужа!»

Я взял все это и обещал сделать все от меня зависящее; ведь такой способ передачи не редкость в нашем сложном мире. Я понимал, что не во всех бутылочках лекарства, но не стал ничего проверять, чтобы лучше сы грать роль наивного и невинного человека, если возникнут проблемы с та можней.

Но проблем не возникло, и, устроившись в несколько сомнительном отеле на набережной Малекон, я зашел в норвежское посольство за углом и спросил водителя, не может ли он помочь мне. Шофер был датчанин, и он

охотно вызвался мне помочь. Мы долго ездили по революционной Кубе, вечер сменился ночью, и мы спасли, наверное, не одну жизнь. Потом он сказал: «А вы не хотели бы встретиться с людьми из оппозиции Кастро?»

Якивнул и спустя некоторое время получил инструкцию: «Завтра

вдесять ноль ноль на набережной Малекон, перед гостиницей. Черный ав томобиль. Водителем будет молодой человек в красной рубашке. Вот па роль. Вы поедете дальше; там будет стоять молодая женщина в зеленом платье, пароль тот же. Вы возьмете ее с собой. Потом в автомобиль войдут еще люди».

Их оказалось всего около десяти человек, и все разместились в огром ном автомобиле модели 1957 года. Мы обменялись любезностями, доеха ли до центра, и вдруг прозвучал вопрос: «Профессор Галтунг, вы знаете Ку бу, вы эксперт по конфликтам. Как насчет убийства тирана?»

Яответил: «Это интересная тема. Но, может быть, мы сначала выедем из города? Там будет легче говорить, не правда ли?»

Все это чуть не закончилось катастрофой. Машина ехала на восток вдоль побережья и потом свернула на дорогу, ведущую в глубь острова, вверх. Мы остановились у кафе под названием «La mejor croqueta de Cuba». В тот же миг около нас остановилась другая машина – с надписью «Милиция», и из нее вышел полицейский. Я не знаю, как мне пришла в го лову эта идея, но я решил выдать себя за русского специалиста. Я сказал несколько слов по русски, что то вроде того, что я здесь со своими друзь ями. Его русский был еще хуже моего. Возможно, он знал только одно сло во, но это было важное слово, и оно прозвучало как музыка: «О’ кей! Хоро шо!» Он не захотел ссориться с новыми хозяевами и учителями.

Пока шел этот диалог, в машине царила мертвая тишина. Но когда по лиция уехала, начался шум.

– Вот так всегда. Везде эта полиция. Всегда они что то подозревают. То, что в данном случае подозрения не совсем были лишены основа

ния, не пришло им в голову. На повестке дня стояло другое:

– Кастро заменил одну диктатуру другой, и вся власть у него!

– Кастро предал революцию и студентов, которые его поддерживали.

– Уровень жизни падает. Болгарское варенье и китайское масло – вот все, что мы можем купить, а ведь раньше мы жили неплохо.

– Давайте избавимся от него, мы знаем, как это делается!

Это были в основном молодые люди, студенты. Все они были белые и явно принадлежали к среднему классу. Они ожидали от меня одобрения, но не получили его. Я изложил им свои аргументы:

– Ведь именно Кастро, а не вас поддерживает народ – цветные, жен щины, весь колоссальный низший класс, порожденный рабством и коло

ниализмом. Целеустановка «удовлетворение основных потребностей всех людей» имеет полную поддержку населения.

–Борьба Кастро всего лишь глава в долгой освободительной борьбе.

–Если вы его убьете, это вызовет волну насилия.

–За спиной Кастро стоят другие, кто займет его место.

–Работайте лучше на создание самообеспечивающей экономики

вэтой богатой стране и отстаивайте более широкий обмен мнениями, а не защищайте дискредитировавшую себя многопартийную систему, которая была на Кубе при Батисте и существует во многих других латиноамерикан ских странах.

Они были разочарованы. Это был мой третий визит на Кубу. В 1960 го ду я видел большой прогресс в области здравоохранения и школьного об разования. Я был там в 1961 году и видел, как однопартийное государство ужесточило режим в стране, после того как США в июне 1961 года прида ли своему агрессивному бойкоту страны обычный многосторонний воен ный характер, приняв резолюцию ОАГ (Организации американских госу дарств) в Пунта дель Эсте*, а также после вторжения в бухту Кочинос. Я объединил тогда свой визит на Кубу с посещением Пуэрто Рико, чтобы поближе познакомиться с американским корпусом мира. Когда я вернул ся в Майами, меня встретил представитель Госдепартамента и спросил, не хочу ли я побеседовать с представителями этого ведомства в Вашингтоне.

Я разговаривал с двумя господами из «отдела Кубы». По их сведениям, контрреволюция вот вот произойдет. Они были совершенно равнодушны к массовой нужде в дореволюционной Кубе, но очень хорошо чувствовали стремление среднего класса к потребительским благам, выходящим дале ко за рамки «основных потребностей». В общем, обычный интеллектуаль ный и политический уровень государственного департамента США, замас кированный под крестовый поход за демократию и права человека. Это их демократия, их права человека.

Но в одном эти господа были правы. Для среднего класса, состоящего

восновном из белого населения, гора потребительских товаров имела та кое большое значение, что Магомет захотел бы пойти, полететь, поплыть к ней – в Майами. Там они и находятся сейчас. Они работают во имя демо кратии, то есть стоят за выборы, где можно победить с помощью денег. Это их демократия. Один доллар, один голос. Как это часто бывает в США.

Между молодыми людьми в машине и госдепартаментом, может быть, была какая то связь. Но убийство тирана основывалось на неправильной

предпосылке: разделайся с Номером Первым, и все рухнет. Такие ситуа ции встречаются. Но для этого нужно, чтобы вождь был фигурой мистиче ской, избранной богами, стоял над всеми остальными. Тогда убийство ти рана имеет двойное значение: Бог его не защитил, а поскольку Он был Из бранным, преемников быть не может. 20 июля 1944 года офицеры

вгитлеровской Германии рассуждали примерно в этом роде. И это срабо тало бы, если бы Провидение в виде стола из дубового дерева не защити ло Гитлера. Его крепкая хватка, которая несла смерть и разрушения, не ос лабевала еще девять месяцев.

Зловещие тучи нависли над заливом. Громадные крабы выползали на сушу. И тогда один человек нарушил молчание. Он был старше осталь ных; он наклонился ко мне и сказал:

–Мы не упомянули еще кое о чем. Это очень серьезно, и это угрожает всему миру. Советы привезли в нашу страну ракеты. Мы знаем об этом, у нас есть люди, которые в перископ наблюдают за тем, что там происхо дит. – Он показал на карте. – Нам надо думать о нашем народе. Куба мо жет стать ареной ядерной войны! Вы не верите в убийство тирана, но в это вы должны поверить. Помогите нам, вы уезжаете через несколько дней, расскажите об этом!

Я кивнул. Я хотел подумать. Аргументы против тезиса о размещении ра кет «на расстоянии 90 миль» были следующие: это неслыханная провока ция, нарушение своего рода баланса между сверхдержавами. Тезис за размещение ракет: США сделали то же самое в Турции. И уже не так ин тересно, чья здесь инициатива и провокация – Гаваны или Москвы.

Я пришел к выводу, что они, очевидно, правы. Мы расстались друзьями. Я не убедил их ни в чем, а они меня убедили – по крайней мере в одном. И на этот раз я прошел через таможню без проблем. Первым, кого я встре тил в аэропорту Майами, был норвежский посол. Он купил цилиндры для вентиляционной системы своего посольства, которой очень гордился, рав но как и гигантскими зеркалами в здании посольства. «И вы в это повери ли!» – была его первая реакция. Но вдруг его взгляд застыл, и я почувст вовал, что он сочиняет в уме телеграмму. Чем это закончилось, я не знаю. У меня были другие связи, не в странах НАТО, и не в странах членах ВТО, а

всвободных странах. Я приводил параллель с Турцией, насколько это бы ло возможно. Quid pro quo* — это слишком примитивно для решения кон фликта, но иногда это единственный выход.

Кризис разразился во второй половине октября 1962 года. Средства массовой информации и страны сателлиты помогли создать миф о желез

ной воле молодого Джека Кеннеди, который заставил корабль Никиты по вернуть назад. И только совсем бестактные люди вспомнили про Турцию, ведь эта страна находилась в «свободном мире». Итак, все закончилось обоюдными уступками, но втихую, так что стороны не потеряли престиж.

Перехожу к изложению действий второго и третьего, которые, как это ни странно, оба произошли в Стокгольме.

Действие второе. В конце 1960 х годов я принимал участие в теледеба тах на шведском телевидении. Когда я вернулся в гостиницу, меня ждала записка с просьбой позвонить по некоему номеру в Стокгольме. Номер был неизвестным, фамилии не было. Я позвонил. Ответил мне тот самый водитель датчанин. Он узнал меня в телепрограмме.

Он сказал: «У меня только один вопрос. Это вы донесли на нас?» Мне, должно быть, удалось убедить его, что это было не так и что я ува

жаю точку зрения его друзей, но не их политику. Он пришел ко мне в гости ницу, и после нескольких рюмок я услышал его рассказ. Вскоре после мо его отъезда началась подготовка к убийству тирана. Оппозиционерам уда лось получить доступ в комнату, окно которой выходило на то место, где должен был выступать Кастро, раздобыть винтовку высшего качества, бы строходный катер и бензин. Наступил назначенный день. И вдруг оказа лось, что их руководитель сбежал на катере с одной из девушек (в зеленом платье?) до того момента, как должен был раздаться выстрел, а не после, и это оказало на снайпера деморализующее воздействие. Заговор был раскрыт, и шофер датчанин получил тридцать лет в Isla de Pinos*.

– Это был самый интересный период в моей жизни! – сказал он. – Там почти все заключенные были профессорами. Я больше нигде так много не узнал. Ну, конечно, полно пропаганды. Через пару лет меня выпустили за хорошее поведение. И я приехал в Швецию, где думаю остаться.

Действие третье. Спустя несколько лет он стал выдающимся борцом против насилия в Швеции, лично улаживал конфликты между сторонами, организовал движение. Это человек необычайного мужества.

Когда я в сентябре 1999 года читал свою первую лекцию в качестве по четного профессора по гранту имени Улофа Пальме по исследованиям ми ра, он был первым, кого я пригласил, и сидел в первом ряду. Мы обнялись.

Я пишу об этом, потому что драма обычно состоит не из одного дей ствия. Примеров этому много. Разумеется, я не могу удержаться от соблаз на завершить драму счастливым концом. А почему бы и нет?

* Тюрьме на острове Пинос (исп.).

Время идет. Фидель Кастро все еще у власти. За это время в США смени лись девять президентов, и двое из них были президентами по два срока; один был убит по множеству причин, среди которых определенную роль играл и кубинский фактор. Было бы интересно прочитать сравнительное исследова ние американских президентов, написанное или рассказанное Кастро.

Явстречался с ним трижды, но говорил всегда он, в противоположность Че*, который был склонен к диалогу и имел в своем облике нечто трагическое уже в 1967 году в Боливии, за несколько лет до того, как был убит ЦРУ.

Почему же выжил Кастро? Потому что он, в противоположность почти всем другим диктаторам, верит в удовлетворение основных потребностей для всех людей и настаивает на los cinco bienes fundamentales**. В нем есть что то, что останавливает покушения, его жизнь охраняет не только служба безопасности. Может быть, что то такое, находящееся за предела ми мечты о Хорошей жизни, заставило главаря группы заговорщиков, за мышлявшей убийство тирана, и его девушку (в зеленом платье?) прыгнуть в быстроходный катер. Может быть, это что+то достигло структурной цита дели глобального фашизма – Вашингтона.

Явспоминаю конференцию ООН на высшем уровне по социальным во просам в Копенгагене в марте 1995 года. На ней Фидель Кастро был, не сомненно, самым популярным человеком. После него – Миттеран.

Тридцать лет назад члены кубинского политбюро спросили моего сове та относительно развития своей страны (это было в 1973 году после Кон ференции по окружающей среде в Стокгольме, состоявшейся в 1972 году).

Яответил им следующее:

1. Ваша торговля с Советами основывается на холодной войне, и она не будет длиться вечно. Добивайтесь самообеспечения в отношении удовлетворения ос новных потребностей и товаров повседневного спроса для всех людей. Охраняй те окружающую среду. Занимайтесь традиционным земледелием.

2. У вас в стране проходят дебаты, в том числе публичные. Но мир требует мно гопартийной системы. В США есть две партии — правая и ультраправая; Куба также могла бы иметь две левые партии — коммунистическую и социалистичес кую, для создания общественных дебатов.

Когда я был профессором по совместительству в Гаване в 1972 году, студенты обсуждали Чехословакию и Китай и пошли на демонстрацию к ку

* Имеется в виду Эрнесто Че Гевара.

** Пять основополагающих благ – еда, одежда, крыша над головой, здоровье, обра зование.

бинскому министерству иностранных дел, чтобы проверить мою информа цию о том, что кубинские траулеры выловили всю рыбу в африканских во дах. Кубинский МИД подтвердил это.

Кубинцы рано или поздно добьются второго пункта в той или иной фор ме. В моем списке демократических государств Куба стоит выше США.

Камелот

Я попал в Сантьяго в 1965 году во второй раз в качестве профессора ЮНЕСКО. Этот город славился необычайно густой сетью агентов ЦРУ, мас кировавшихся под консультантов и пенсионеров. Шла очень интересная конференция, посвященная координации внутренней и внешней политики.

В перерыве передо мной внезапно появился человек в штатском.

–Вы эксперт по Латинской Америке и по исследованию конфликтов,

ивы говорите по испански, – льстиво сказал он. – У нас есть один проект, для которого вы очень подходите. Речь идет о взаимосвязи между кон фликтами и переменами в развивающихся странах. Вы не могли бы по мочь нам в Латинской Америке?

–Это звучит заманчиво, — сказал я и сразу же забыл об этом, так как интересных проектов было множество.

Но вот однажды в мой офис в Сантьяго пришло письмо.

Это было приглашение в известный центр по проведению конферен ций недалеко от Вашингтона с целью обсуждения проекта. Предлагался «скромный» гонорар в 2000 долларов США только за одно присутствие. В те времена это были, как говорится, «большие деньги». Они были бы очень кстати, чтобы выплатить долг по займу на приобретение жилья. Как известно, заем на жилье – очень сильное средство политического воздей ствия. И я заглянул еще раз в конверт, чтобы посмотреть, нет ли там еще чего нибудь, кроме письма.

Там оказалась еще маленькая записка. В ней было написано следующее: «Истинная цель данного проекта состоит в том, чтобы изучить, как аме риканская армия может помочь армиям дружественных стран подавить мятежи». Впоследствии выяснилось, что эта записка попала в конверт по ошибке секретаря. Она предназначалась для более высокого уровня уча стников проекта, чем я. Моя задача состояла в том, чтобы быть полезным идиотом в Системе, а эта роль мне не понравилась. Так лопнула мечта

о погашении долга за жилье.

Несмотря на то что американский империализм столь явным образом воплотился в записке, которая находилась в конверте, я задавал себе во

прос: может быть, данный проект имел какие то стороны, которых я не ви дел? Может быть, я все таки мог бы принять участие в этом проекте и по гасить долг?

Явзглянул на список участников и обнаружил, что это своего рода спи сок цвета американской общественной науки. Я знал почти всех, многие были моими хорошими друзьями. Я не буду называть имен, ведь многие еще живы, а многие по американски невиновны. Я написал им письма, процитировав полученные мною письмо и записку, и задал вопрос: «Что же это такое на самом деле?»

Посыпались ответы типа: «Не воспринимай это так серьезно, Йохан. Нам дают шесть миллионов долларов на американские общественные ис следования, и мы, конечно же, сделаем то, что захотим».

Такая позиция показалась мне непорядочной, а кроме того, меня вол новало другое: они явно недооценивали сотрудников Пентагона, органи зовавших этот проект под названием «Камелот». Я вспоминаю небольшую сценку, разыгравшуюся в Госдепартаменте в 1961 году, после того как Ал лен Даллес продолжил политику вторжения, проведя линию от Гватемалы 1954 года к бухте Кочинос 1961 го. Я помню, как субботним утром я сидел

и«отчитывался по возвращении с задания» перед Клетчатым Пиджаком

иБольшим Ухом. Они выжали из меня массу информации, я же не узнал у них ничего. Да, впрочем, я не гожусь для хранения тайн. Но мораль ясна: дайте образованному человеку «уши, чтобы слышать» (годится магнито фон) или «глаза, чтобы читать», и он будет долго анализировать каждое по лученное слово. И притом за небольшую плату.

Япринял твердое решение: сделать все возможное, чтобы положить конец этому проекту. В США я ничего не мог сделать. Но американцам бы ли нужны ученые в Чили, а я был одним из профессоров Чилийского уни верситета.

Здесь можно было зацепиться. Я был профессором ЮНЕСКО. Моя за дача состояла в том, чтобы способствовать развитию общественных ис следований в Латинской Америке, а мой статус был определен как «между народный неполитический служащий». Решающим аргументом в данном случае было то, что участие в проекте «Камелот», и в особенности мое уча стие в этом проекте, ослабило бы латиноамериканские общественные ис следования и отбросило бы их назад на многие десятилетия. Ничего не де лать с политической точки зрения было почти равнозначно тому, чтобы де лать что то. Я снимал фотокопии материалов не на работе и работал над проектом «Камелот» в свободное от работы время.

Ярассказывал правду о проекте «Камелот», но и после этого проект продолжал оставаться для многих очень соблазнительным. За одну ночь