Йохан - гражданин мира. По пути к миру через земной шар

была масса химикатов и большая карта Европы 1930%х годов с красным флагом на месте Советского Союза.

—Откуда у тебя это?

—Из «Афтенпостен», — сказал я.

Эту газету нацистский режим признавал. Она выходила дважды в день. Однажды она опубликовала сообщение о том, что коллега моего отца, главный врач психиатрической клиники Хокон Сэтре, был расстрелян в ка% честве заложника. Мы больше всего на свете боялись газетного заголовка «Главврач Галтунг расстрелян сегодня ночью в знак возмездия за британ% ский бомбовый налет», и в течение четырнадцати месяцев моей ежеднев% ной задачей было достать газету и проверить ее, успеть раньше матери.

— «Афтенпостен» не писала о том, что пал Сарни, — сказал полицей% ский.

Ну конечно же, там этого не было. Я знал это из одной нелегальной га% зеты, которую носил в ранце из одного пункта системы в другой, трясясь от страха. Но полицейский допытываться не стал. (Мой дорогой дядя Торолф сказал, что я должен был спросить: «А вы%то откуда это знаете?» Я же, одна% ко, не совсем уверен в том, что подобная находчивость всегда уместна.)

Время истекло. Они открыли входную дверь. Везде щепки и дырка вме% сто замка. В комнату ворвалась зимняя ночь. Отца вытолкали за дверь. Он сделал знак, что пойдет сам.

Мускулистый сказал: «Отлично!» Я до сих пор слышу его голос. Затем он вывернул отцу руку за спину. Это

было очень больно. Отец не издал ни звука. Они спустились с четвертого этажа вниз по лестнице. Я сжался в комок.

Мы с мамой вышли на балкон. Стояла кромешная тьма, ведь была вой% на, и везде установили затемнение. Шел снег. Открылась дверь автомоби% ля и снова захлопнулась. Автомобиль сразу же тронулся с места, завернул за угол. Мы знали, что они едут в то место, которого мы боялись больше всего, — Виктория%Террасе*. И я, и мама подумали об одном и том же, не произнося вслух. Полные слез глаза искали друг друга: пытки. И еще од% на мысль: Германия.

Не случилось ни того ни другого. Отец попал в тюрьму Грини. Он был арестован как известный заложник, а также для того, чтобы использовать его отделение в больнице Уллевол как место для «встреч». Между прием% ной и операционной была двойная дверь — и здесь могла происходить ко% роткая встреча между теми, кто был подвергнут пытке и направлялся на операцию, и теми, кто должен был знать то, что удастся выпытать.

Мать сразу же приступила к работе. Она уничтожала бумаги, извещала родственников и друзей. Телефон, конечно же, прослушивался, как, впро% чем, это делается и теперь Службой безопасности норвежской полиции. Но все, кому она позвонила, знали, что им делать. А я забрался в пустую отцовскую постель и лег рядом с матерью. Мы поддерживали друг друга в течение четырнадцати месяцев, пока отца не выпустили. Это произошло 12 апреля 1945 г., в день смерти Рузвельта. Он был очень худой, но заго% релый, потому что работал в саду с целебными травами. Четыре раза мы ходили по длинному и тяжелому пути от Рёа до того места, где сегодня на% ходится тюрьма Ила. Я изучал медицину, будучи уверен в том, что хочу стать врачом, и надеясь порадовать его. Несколько писем, которые нам разре% шили передать, были посвящены в основном этой теме.

Но это было еще не все. Вдоль тюрьмы Грини шла лыжня и тропинка. Расстояние было достаточно большим, но с холма я все же видел множе% ство узников в черных робах. Одной из этих точек был отец. Каждое вос% кресенье я стоял там и плакал и говорил сам себе, что это несправедливо! И я пообещал себе, чтоб буду бороться с этим! Я очень хорошо понимал: то, что выпало на нашу с матерью долю — отец в тюрьме, сестры в качестве беженцев в Швеции, — очень мало по сравнению со страданиями тех, кто потерял своих близких навсегда. Но это была наша война, наши страда% ния. И они были достаточно тяжелыми.

И отец представлялся так ясно, таким большим и добрым. Он как бы вырастал из черной точки и разворачивал широкие плечи, на которых он меня носил. Я вспоминал, как он вырезал лук и стрелы, каким он был доб% рым и любимым и как он всегда интересовался моими занятиями, будь то плюшевый мишка или марки, комиксы, крысы, химикаты, периодическая система или анатомия. Он всегда ободрял меня. И всегда повторял про% стую и единственную мысль о том, как надо воспитывать детей: делайте упор на положительное! Когда ребенок делает ошибку, дурно поступает, укажите ему на это, но не заостряйте на этом внимания. Больше похвалы и объятий и меньше порицания. «Он избалован», – говорили мои тети и дя% дья. «Ты его балуешь, Август!» Отец улыбался.

Я продрог. Лыжи примерзали к лыжне. Было февральское воскресенье 1945 года, и наша разлука с отцом длилась уже больше года. Мать усерд% но работала над историями болезни с апреля 1940 года. Многие немцы с военного корабля «Блюхер»*, боровшиеся за жизнь в ледяной воде и го%

рящей нефти в заливе Дрёбаксюнде, попали в десятое отделение больни% цы Уллевол. Отец спас жизнь нескольким из них.

—А у тебя не возникало желания сделать несколько лишних движений ножом? — тупо спросил я однажды.

Отец посмотрел на меня:

—Профессия врача находится по ту сторону наций.

Я зарубил себе это на носу. Мне понравилось, как он это сказал, как это прозвучало, по%человечески.

Но он по%прежнему оставался в лагере. Рано стемнело. Точки построи% лись в шеренгу. Мне неприятна была мысль о том, что кто%то командует мо% им отцом. И я вспомнил один случай из жизни нашей семьи, произошед% ший несколько лет тому назад. Моя сестра Дагни стала одним из первых психологов в Норвегии, ее наставницей была одна из учениц Фрейда, Шарлотта Бюлер, бежавшая в Норвегию из Австрии. Моя сестра с энтузи% азмом встретила это новое учение. Однажды она заявила отцу и матери:

—Вы оба, сидящие здесь, сделали все возможные ошибки в воспита% нии детей, а также еще и те, которые не описаны в книгах и о которых на% пишу я.

Отец, хитрая лиса и политик, сказал:

—Но ведь это очень плохо. А как же тогда ты объяснишь такой хороший результат?

Дагни взбесилась. Ее уход был выразительнее любой речи: она была большим мастером хлопать дверью. Кстати, это была та самая дверь, кото% рую позже взломали полицейские. Мы остались сидеть в мрачном распо% ложении духа.

Но вдруг мы услышали удивительный звук: в двери повернулся ключ. Дагни ворвалась в комнату и бросилась в объятия к отцу!

Дагни стала первым в Норвегии и очень почитаемым детским психоло% гом. Она умерла довольно молодой, в возрасте сорока двух лет, от инфек% ции в сердечном клапане. Через год медики научились делать операцию, которая могла бы ее спасти.

Да... Но вот последние огни в тюрьме погасли, и я побрел домой.

Мы очень боялись за отца в последние месяцы войны. Но ему удалось выбраться из тюрьмы за месяц до конца. Помогли ли истории болезни? Или мужественное вмешательство Кнута Гамсуна, отправившегося в Берхтесга% ден к Гитлеру, как это представил Макс фон Зюдов в великолепном фильме

описателе? Может быть, немцы таким образом зарабатывали авторитет? Отец лечил немецкого коменданта по фамилии Кунце. И он спросил

Кунце: «Что вы собираетесь делать теперь, когда война приближается к концу?» Ответ был кристально четким: «Nach dem Kriege werden wir uns

systematisch beliebt machen (После войны мы систематически будем рабо% тать над тем, чтобы нас полюбили)». Хитрый парень, Кунце.

Еще двадцать лет отец прожил с нами после войны, пока болезнь Пар% кинсона не свалила его в 1964 г., а спустя три года умерла мать. Если меж% ду ними и были конфликты, то они умели их скрывать, в том числе и от са% мих себя. Я вспоминаю гармонию, любовь и мамин девиз: «Если у тебя есть теплые мысли, не скупись на теплые слова». Самый лучший подарок, кото% рый родители могут преподнести своим детям, это они сами как модель, как образец для подражания. Все дети думают, что то, как их мать и отец отно% сятся друг к другу, это нормально. Позже они знакомятся с альтернативой и узнают, что может быть хуже или лучше. Но родительская модель останет% ся основным мерилом. Грустная мысль для последующих поколений, кото% рым не всегда удается жить по образцу, созданному их родителями.

Конечно, не все было совершенно. Мать была медсестрой, дочерью директора Управления здравоохранения. Замужество положило конец ее карьере. Их взаимное внимание заходило так далеко, что они часто не де% лали каких%то вещей, потому что ошибочно думали, что другой против. На% ше поколение решает эту проблему вопросом: «Ты разве не согласен?»

Отец вернулся домой целым и невредимым. Мы пили шампанское. Я за% лез к нему под мышку, но оказалось, что я вырос и не помещаюсь. Мы засме% ялись. Что%то растаяло, но осталось ядро, которое потом стало моей сутью.

Семья, школа, университет

Гимназия

— Обедня! — закричал кто%то, и все ученики класса — многие в лабо% раторных халатах — взяли по несколько учебников и, спустившись по ле% стнице, вышли из школьного здания на улицу. Была большая перемена, и здесь собрались учащиеся 4%х и 5%х классов гимназии. Я стоял на лест% ничной площадке, другие гимназисты сидели или стояли на ступеньках. Я повторял математику, английский или еще что%нибудь. Школа имела для меня большое значение. Я хорошо готовился, но, скорее, для того, чтобы отвечать на вопросы не учителей, а моих друзей. Это была отличная зада% ча для юнца, первое представление об учительской радости, о том, что на% до войти в положение другого человека, и не для того, чтобы разоблачить его и поставить плохую оценку, а чтобы помочь.

Одна из ранних попыток оказания помощи вышла не совсем удачной. Это произошло, когда мы писали изложение на уроке иностранного языка. Мои товарищи по несчастью испытывали трудности со склонением и спря%

жением. Нам разрешалось пользоваться словарем, но там указывались только именительный падеж существительных и неопределенная форма глаголов. Словари были не у всех, так что часто одним словарем пользова% лись по кругу. Через некоторое время словарь очутился у меня, и я обнару% жил в нем бумажки с вопросами. Я до сих пор помню, как мы договори% лись помещать нашу переписку между страницами 204 и 205 синего сло% варя издательства «Йюльдендал». Я ненавидел всю экзаменационную систему и никак не мог понять, почему мы не можем помогать друг другу

ирадоваться этому, вместо того чтобы сидеть в одиночку. Это называлось «экзамен», но быстро превращалось в настоящее истязание.

Итак, я заполнял 204 и 205 страницы словаря своими ответами вплоть до той минуты, когда один учитель заподозрил неладное в передвижении си% него словаря по комнате. Он подошел поближе, вцепился в книгу и открыл ее так, как открывают порнографические журналы. Она сразу же открылась на нужном месте — на страницах 204–205. Он тут же помчался к ректору с достаточно неопровержимыми уликами. Меня вызвали на ковер.

Ректор относился к тому типу людей, которые не умеют сердиться. Он выглядел расстроенным.

—Разве ты не понимаешь, Галтунг, что подобные выходки разрушают все то, что мы пытаемся создать. Мы живем в обществе конкуренции. Об% щество требует знания о том, что представляет собой каждый его член. Ес% ли ты оказываешь помощь подобным образом, то мы не знаем, что1 есть ты

ичто1 представляют собой они.

—Да, но они же учатся, – сказал я, предпринимая последнюю попытку самооправдания.

—Я не возражаю против того, чтобы вы вместе учились чему%то, но не на экзамене!

Это было конструктивно. Ректор Хаген был, впрочем, отличным педаго% гом. Мне была прочитана проповедь с глазу на глаз, а не перед лицом об% щественности; и несколько удивленные обитатели школы ходили туда%сю% да по лестнице, прислушиваясь к моему блеющему голосу.

Все эти перипетии происходили в 1946–1948 годах от Рождества Хри% стова в гимназии Фрогнер, размещавшейся в уродливом здании в запад% ной части Осло, удовлетворявшем всем требованиям архитектуры: полное соответствие между формой и содержанием, между серой монотонностью здания и характером обучения.

Я вспоминаю другие перемены. Мы стояли группками и дискутировали. О политике, экономике. Почти все, как и я, были из среды «правых». Но не у каждого был дальновидный отец, позволявший сидеть у него под мышкой

ичитать «Коммунистический манифест».

Мы говорили об экономике. Я понял из беседы, что преисподняя име% ла название «плановая экономика», а дьявола звали Вильхельм Тагорд. Рабочая партия хотела использовать экономику для того, чтобы покончить с нуждой в Норвегии. Слово «план» и его антипод «свободная экономика» наполняли воздух и наши молодые умы.

И вдруг я услышал свой собственный голос: «А как насчет „и то и дру% гое“?»

Мои слова вызвали сильное раздражение. Либо то, либо другое. Я по% пытался осмыслить свои слова, которые мне самому понравились. И вско% ре они стали моим лозунгом. Эклектизм, синкретизм, взять все лучшее из обоих лагерей, объединить то, что кажется необъединимым. Позднее, когда я был в Советском Союзе, студенты из ГДР написали на моем пас% порте: Johan Galtung ohne Haltung*. Элегантная формулировка, но невер% ная. У меня постепенно образовалось довольно много точек зрения, по% рой достаточно сложных.

Выражение «и то и другое» имеет очень близкий аналог — «ни то ни дру% гое». Оно также сопровождает меня всю жизнь. Я вспоминаю довольно%та% ки напряженную и интересную ситуацию: норвежская студенческая деле% гация приехала в Советский Союз в феврале 1953 г. Вопросы посыпались на нас градом, и один из них был ловушкой: «Кто начал войну в Корее, Юг или Север?» Тот, кто задал этот вопрос, принадлежал к сторонникам шко% лы «либо — либо», школы, которая имеет сильные позиции и в Норвегии. Мне тогда было 22 года, и я попробовал новый тон: «Ни тот ни другой. Ви% новато разделение страны в 1945 г., а в нем вы приняли участие. А кто первым нападает в такой несуразной ситуации, не так уж важно».

Я помню, какой была реакция — молчание и раздумья. А потом слуша% тели подошли ко мне и попросили рассказать им больше.

Впоследствии эта позиция стала моей путеводной звездой во времена холодной войны: я был против как советской, так и американской гегемо% нии, интервенции и империализма.

Одному Богу известно, откуда берутся наши интеллектуальные, полити% ческие и духовные путеводные звезды. Но что%то вызвало во мне желание выяснить все самому. «Он хочет быть оригинальным», – гласил приговор. Но так не думали в моем ближайшем окружении. Я не знал тогда, что, от% давая предпочтение формулам «и… и» и «ни… ни» против «либо… либо», я находился на пути к буддийской логике, отдаляясь от Бога Авраамова, ко% торого мы находим в ортодоксальном иудаизме, христианстве и исламе

* Йохан Галтунг, не имеющий своей точки зрения (нем.).

сего высшей заповедью «Кто не с нами, тот против нас»; а она является наихудшим ориентиром.

Не знал я также, как прочно стоит Запад на формуле «либо — либо». «Йохан, ты же должен признать, что в футбольном матче выигрывает та или иная команда. А если результат — ничья, то возможны дополнитель% ное время, переигровка и прочее. Или судебное решение: либо виновен, либо невиновен. Прав либо А, либо Б. Tertium non datur, quartum non datur*.

Но здесь суть не в этом. Важна старая истина даосизма: самое лучшее

вчашке – это пустое пространство, ибо его ты можешь заполнить чаем, кофе. А самое лучшее в школе — это перемены, окончание занятий, конец недели, каникулы. Их ты можешь наполнить содержанием.

Осенью 1948 г., чувствуя усталость от школы и безграничную свободу,

сголовой, полной социалистических идей, я поступил в Университет Осло. Учителя были раздражены тем, что я уделял основное внимание естест% венным наукам в ущерб среднему баллу в аттестате. В то же время я уже хотел быть не врачом, а, скорее, исследователем. С другой стороны, я не хотел разочаровывать отца и подумал, что физика и химия мне все равно пригодятся, если я передумаю и все%таки возьмусь за изучение медици% ны. Позднее отец рассказал мне, что он понял это. Он обратил внимание на то, что я изучаю математику, и, конечно, не возражал. Но чего же хотел я сам?

Проблема заключалась в том, что я этого не знал. Я очень много вре% мени посвятил изучению химии еще в гимназии и, еще будучи бледным гимназистом, прокрадывался в университет и садился в заднем ряду. Ле% том 1947 г. я работал в качестве практиканта в компании «НИКО». Я вни% мательно следил за составом аспирина, возился с пламенем, колбами, стаканами для жидкостей%реагентов, точно следовал формулам и рецеп% там и в конце концов получил прекрасную характеристику от руководите% ля химической лаборатории. Я полагал, что это начало моей карьеры в хи% мической отрасли. Оказалось, что это был конец. Но, как бы то ни было, я трудился и многое узнал.

Позже эта тенденция очень раннего узнавания многих вещей превра% тилась в модель поведения. Но в «НИКО» я встретился и кое с чем еще. Впервые в жизни я был чем%то вроде служащего и в конце каждой недели получал за свою работу 50 крон.

Яне жаловался ни на зарплату, ни на условия труда. Однако я обратил внимание на то, что мы в лаборатории были в белых халатах, а рабочие

* Третьего не дано, четвертого не дано (лат.).

на фабрике и на складе — в синих. И обедали мы не вместе. И это интере% совало меня сильнее, чем химия. Кроме того, я обнаружил еще кое%что: ос% тальные, с высшим образованием и степенями, также занимались рутин% ной работой, настолько простой, что шестнадцатилетний юнец без высше% го образования мог с ней справиться. Однако они задирали нос. Почему?

Произошла вполне понятная вещь: я начал постепенно осознавать, что разделение на классы – это миф вообще, а высшее образование — тоже миф, но в частности. Позднее я понял мифичность таких понятий, как раса, государство, нация, цивилизация, пол и т. д.

Дворец на Блиндерн — так называл мой добрый друг Фреде Фюглест% ведт здание университета. Университет и впрямь был похож на дворец, особенно в сумерки при свете с Холменколлен и Уллерносен, где жили мои товарищи. На самом верхнем этаже, почти под небесами, находился чи% тальный зал. Это был рай. Место 117. Большой, совершенно обычный чи% тальный зал, и студенты читали там самые обычные книги, готовясь к оче% редному экзамену, а выпускной экзамен маячил где%то далеко впереди. Все было вполне нормально.

Но вдруг я понял, отчего я так страдал в школе – как в той, что находи% лась на горе, так и в той, что была внизу. Там любое совпадение между тем, что я хотел делать и что я должен был делать, было случайным. Здесь

явдруг смог читать то, что хотел и когда хотел. Никто в это не вмешивался. Я поглощал все подряд, наслаждаясь каждым словом, будь оно из про% граммы или нет, брал в библиотеке романы, ходил на лекции по математи% ке и философии. Читальный зал = Рай = Свобода. Я приходил одним из пер% вых утром и уходил в числе последних вечером. На велосипеде я быстро и надежно добирался туда и обратно, причем утром, когда надо было ехать вверх по Киркевейен, я цеплял велосипед к кузову грузовика. То, что

явыжил, было чудом, но сорняки всегда живучи.

Потом я обнаружил еще одну вещь: мы нередко стояли группами на ве% ранде и обсуждали то, что прочитали или услышали, даже не думая об эк% замене, поскольку до него было далеко, а просто потому, что было инте% ресно. Я не могу припомнить ни одного раза в мою бытность в гимназии, чтобы что%то так волновало ум и душу. Меня тогда многое интересовало, но я понимал, что должен об этом молчать. А позднее я понял, что многие чув% ствовали то же самое.

Какие это были счастливые годы! Все было прямой противоположно% стью гимназии. Сам того не зная, я имел родственную душу в высших сло% ях — это был Арне Нэсс, известный норвежский философ. Вводя предвы% пускной экзамен, он преследовал цель добиться как можно большего от% личия от гимназии, от общепринятых норм. Главная идея заключалась

втом, что мы должны следовать своим мыслям и никогда не отказываться от детского вопроса почему, слова, которое занимало главное место

вцарстве интеллекта. И за каждым потому следовало новое почему. И по% том еще одно почему.

Какие это были счастливые годы! Они были поистине слишком хороши% ми, чтобы длиться долго. Контролеры и инспекторы наперебой старались сделать университет похожим на гимназию, вводя обязательные курсы и бесконечные экзамены. Это означало, что крупные блоки информации разделяются на маленькие единицы, а это противоречило самой сути уни% верситета. Овечек ведут от пастбища к пастбищу. А позднее и пастух, и овечки даже получают «inсentiver» (поощрение), если им удается пробе% жать определенный отрезок за данное время или даже быстрее, в особен% ности если овечки женского пола.

Наша национальная болезнь, americophilia cronica*, проявлялась

вдлинных отчетах тех, кто побывал за океаном и рассказывал о системе обучения в колледжах, которой у нас не было. Как мало они знали! Позд% нее я работал преподавателем в ряде американских университетов и кол% леджей, пока мне не надоело исправлять английский язык студентов и преподавать им американскую географию и историю. Я отказался пре% подавать в колледже. Точно так же, как в гимназии, студенты становятся специалистами по сдаче экзаменов: пять предметов в семестр, всего во% семь семестров, по два экзамена на каждый предмет — промежуточный и окончательный; всего получается 80 экзаменов. Любой фокстерьер средних способностей научится прыгать так, как хочет его хозяин и дресси% ровщик. Так и студенты сидят, навострив уши, чтобы уловить ключевые сло% ва, которые профессор ожидает услышать от них на экзамене. Происходит пересказ услышанного, абсолютно лишенный оригинальности и радости. Так формируются идеальные маленькие шестеренки, из которых состоит общество.

Япошел по противоположному пути. Вместе с ректором Хансом Фогтом и Ингрид Квиберг, дочерью великого педагога Пера Квиберга, который был еще и замечательным человеком, мы попытались сделать гимназию похожей на университет, введя в нее свободный выбор. В Норвежскую экспериментальную гимназию пришел в качестве преподавателя мой друг Херман Рюге.

Я сдал экзамен на аттестат зрелости с гуманитарным уклоном в 1949 г., позанимался еще немного педагогикой и психологией, а затем математикой и статистикой в Бергене в 1950–1952 гг. на первых двух кур%

* Хроническая любовь ко всему американскому (лат.).

сах обучения. Впереди маячил главный предмет — математика, в первую очередь алгебра. Меня завораживал чистый математический интеллект.

Однако моя душа все%таки не лежала к математике. Она была склонна к другому, и здесь я должен сказать несколько слов о своих старших сест% рах. Они были старше меня на 10 и 14 лет, то есть, по моему мнению, стоя% ли уже на краю могилы. После рождения двух дочерей — любимицы отца

илюбимицы матери — наша семья стабилизировалась. Когда я родился, радости отца не было предела, ибо в такой семье рождение сына — счаст% ливое событие. Началось приспособление, я далеко не всегда вел себя прилично и очень рано обнаружил, какие последствия может иметь фраза: «Мне кажется, ты немного поправилась». Обе сестры сидели как грифы у те% лефона и вонзали клюв в несчастную трубку при малейшем признаке звон% ка. Для меня было полезно узнать, что девчонки интересовались мальчиш% ками по крайней мере в той же степени, как это было наоборот. Однако они далеко опередили меня. Я же робко отстранялся от этих существ, и когда одна из девочек в гимназии сказала, что я симпатичный, то я настолько испугался, что несколько дней прятался. Но довольно об этом.

Дагни, младшая из сестер, которая была психологом, открыла для меня возможность отклонения от обычного пути, будь то отказ от конфирмации, выход из государственной церкви или же предательство своего класса, как говорили некоторые. Никакого навязывания не было, я нашел свой собственный путь. Однако она была хорошим собеседником. И одновре% менно образцом интеллектуала, так как работала над диссертацией.

Леллик, старшая сестра, была журналисткой, знала много языков

ис легкостью ездила в разные страны. Она открыла для меня заграницу. В июне 1945 года, месяц спустя после окончания войны, она взяла меня в Стокгольм, где обе сестры жили как репатрианты. Валютная квота состав% ляла 50 крон. Эта сумма, до единого эре, была потрачена на подарки для всех. Мой нос сплющился от прикосновения к зеркальной витрине на ули% це Кунстгатан. Позднее Леллик работала в Международной организации беженцев в Германии, и я приезжал к ней в 1949 году.

Япроголосовал на дороге, и меня подобрал автобус с выпускниками немецкой гимназии, праздновавшими свое освобождение, как и я годом раньше. На автобусе мы приехали в Рур к их родителям, которые все ока% зались бывшими нацистами и были очень благодарны Нюрнбергскому процессу, освободившему многих за счет того, что казнили нескольких. Здесь было чему поучиться.

Мои сестры дополняли друг друга в политическом и географическом от% ношениях. Отец дипломатично похвалил и Леллик, и меня, сказав «очень хорошо написано», когда в норвежской прессе появились статьи, подпи%

санные «Галтунг» и выражавшие противоположные точки зрения. Он тихо и лукаво улыбался, любя нас обоих.

Отец накопил 2000 крон – в те времена это была умопомрачительная сумма, – чтобы мы могли изучать иностранные языки. Позднее я сделал то же самое для своих четверых детей, но с индексацией – 10 000 крон. Лел% лик и я поехали в Англию и Францию, Леллик до войны, а я после. Отец ска% зал: «Каковы бы ни были ваши политические взгляды, язык вам всегда пригодится». Заграница притягивала: там были языковые курсы, путешест% вия по стране автостопом, лучшая половина человечества.

В феврале–марте 1953 года я в составе студенческой делегации попал на три недели в Советский Союз. Это был своего рода вызов: что%то свя% занное с социализмом, холодной войной. Смерть Сталина застала нас на его родине, в селении Гори в Грузии. Я никогда не забуду вечер 5 марта 1953 года. Председатель колхоза имени Лаврентия Берия принял нас со слезами на глазах: «Наш отец в Москве умер. Вы приехали к нам из стра% ны НАТО. У вас есть только одна возможность доказать нам, что вы разде% ляете наше горе: выпейте с нами!»

Пол был отодвинут в сторону, и внизу оказался бассейн с вином. Пили из маленьких бочонков, стаканов не было. Позднее принесли более крепкие напитки. Отец научил меня старому приему: «Съешь что%нибудь жирное, например масло, это помогает не опьянеть». Я съел кусок масла и произнес речь, вдохновленный Пятой сонатой Бетховена, доносившей% ся из радиоприемника. Я сказал: «Советский Союз сейчас находится во второй музыкальной фразе – анданте. Но после этого будут и другие фра% зы». Совет отца сработал. Под столом лежали те, кто не ел масла. Вокруг, широко расставляя ноги, как моряки, бродили грузины, похожие на мед% ведей.

После многочисленных дискуссий и бесед в Советском Союзе я сделал следующий вывод. Все, что говорилось о сталинизме, казалось правдой. Но была еще и другая правда. Этот народ вовсе не хотел войны. Люди хо% тели мира. Миру мир, т.е. мир во всем мире. И уважения к себе.

Я вернулся домой, где выступил с многочисленными докладами, и об% наружил, что секрет красноречия заключается в том, что тебе есть что ска% зать. Я также обнаружил, что пора честно признаться самому себе в том, что меня интересовала больше всего общественная жизнь и политика, а не лаборатория и математика. Я разыскал профессора социологии Свер% ре Холма, и он посоветовал мне поставить сразу на двух лошадей — и ма% тематику, и социологию: преподавать математику социологам и затем по% пытаться применить математику в социологии. В сентябре 1952 года я прочитал в университете свою первую лекцию на тему «Статистика для

социологов». По субботам я давал Сверре уроки алгебры. Мы чуть не лопа% лись от радости. Эстетика, чистый интеллектуализм.

Историю о том, как я стал помощником Арне Нэсса в его работе по Ган% ди, я расскажу в другой раз, это был еще один источник бурлящей радости. Арне быстро понял, что лазание по горам – отнюдь не мой конек, и вмес% то этого мы сидели, болтая ногами, на поросшей кустарником горке крас% новатого цвета и наслаждались видом мирно пасущихся вокруг коров. Обучение шло в обратном направлении.

Все это было очень хорошо. Однако подспудно назревало что%то другое, о чем я расскажу позднее: отказ от военной службы, обещание занимать% ся исследованиями мира и работой для достижения мира, которое надо было выполнить. Мои родители, однако, задавали вопрос: «Как и когда же ты все%таки собираешься закончить университетское образование?»

Я пошел к ректору и сказал, что хочу сдавать выпускной экзамен и пи% сать дипломную работу по математике, но в качестве третьего экзамена% ционного предмета выбрать социологию. Ректор посмотрел на меня по% верх очков и сказал, что эти предметы изучаются на разных факультетах.

–А что, если взять и то и другое? – сказал я.

–Тогда надо менять закон, – прозвучал его ответ.

–Вот именно, – сказал я.

–Галтунг, — сказал он, – ты думаешь, что мы ради тебя будем менять закон?

–Нет, но ведь могут и еще быть такие, как я!

Закон был изменен, но уже после того, как я закончил университет. Мне же пришлось учиться и там, и там по полной программе.

Итак, я обязан этой застывшей системе, основанной только на одной истине (universitas*), разделенной непроницаемыми перегородками, тем, что мне пришлось закончить два университетских курса и получить звание кандидата естественных наук по математике и магистра социологии. И впоследствии я всю жизнь дергал за обе ниточки.

Таким образом, вкратце описано начало — семья, школа и универси% тет. Ничего сенсационного, ни одной прямой линии, много метаний из сто% роны в сторону. Остальное будет рассказано позднее. Итак, речь идет о мо% лодом человеке из обычной семьи, пострадавшей от войны. Он пережива% ет шок, а затем медленно расставляет фишки по местам, как в детской головоломке. Довольно%таки благополучная жизнь в обеспеченной семье с единственным осложнением, которым была война. Постепенно я дошел до учебы в университете, который не был ни очень хорошим, ни очень пло%

* Целостность (лат.).

хим. Но я был достаточно упрям и закончил два факультета, написав дип% ломную работу по математике на тему «Случайные относительные матри% цы» и работу на степень магистра социологии «Тюремное общество». Учеба пошла к концу быстрее, и я уже сам себя обеспечивал, будучи молодым преподавателем. И все%таки действительно недоставало по%настоящему хорошего образования. Я получил его, будучи доцентом факультета социо% логии Колумбийского университета в Нью%Йорке в 1957–1960 годах. Это была в то время своего рода Мекка социологии, где работали два великих пророка — специалист по методологии Пауль Лазарсфельд и великий тео% ретик Роберт Мертон. Оба они стали моими хорошими друзьями и нашеп% тывали мне на ухо соблазнительные предложения, оба предлагали мне tenure, постоянную должность, и оба были разочарованы, когда я отказал% ся. Я же хотел вернуться в Норвегию и начать исследования проблем ми% ра, преисполненный глубокой благодарности за все, чему научился.

Итак, передо мной была «жизнь». Она получилась несколько иной, чем я ожидал; это и сейчас так. Политическая деятельность против смерти и нужды как форм насилия и начало исследования проблем мира в Норве% гии осуществились. Однако оказалось, что долгосрочная деятельность в глобальной перспективе потребовала больше того, что я знал. За интен% сивной работой в Норвегии в течение двадцати лет (1953–1973) последо% вала не менее интенсивная работа за границей в 1973–1993 годах. Я во% все не хотел переселиться в другую страну и уехать из Норвегии. Я стре% мился к vasudaiva kuttum%bakam, что в переводе с санскрита означает «мир – это моя семья». Я стремился к такому образу жизни, который нахо% дился бы по ту сторону формулы «жить в стране X вместо страны Y». Это был четвертый этап моей жизни, скрытый в тумане будущего.

Учитель: Генрик Ибсен

Моя мать знала наизусть «Речь священника» и часто декламировала ее, когда мы лежали в кровати и думали об отце. Я поглощал книги Ибсе% на с жадностью, с какой губка впитывает влагу. В 14 лет я уже прочитал все книги этого писателя, который глубоко раскрывал знакомое мне бур% жуазное общество и сильнее, чем кто бы то ни было, разоблачал его лице% мерие. Я тоже выучил наизусть эту речь и сделал в ней для себя отметки:

Он был преступником; страны законы Нарушил он. Ну да! Но нечто есть, Что так же над законами сияет,

Как над венцом блестящим ледников Вершины гор из облаков. Нет спору — Плохим он гражданином был; для церкви, Для государства — деревом негодным.

Но здесь, на горном склоне, в круге тесном Задач и обязательств семьянина, Он был велик, он был самим собой*.

Я, конечно же, слышал о «Враге народа», братьях Стокманах** и так да% лее, и Ибсен помог мне понять две силы, действующие внутри меня само% го — Бранд и Пер Гюнт. Но оставим это. Я хочу порассуждать немного над этим отрывком из «Речи священника».

И я, и моя мать думали об отце, нарушившем закон существующего ре% жима. Для нас все обстояло просто: закон не имеет силы, так как неправо% мочен режим. Но разве не существуют и другие возможности? Мы ведь не нарушали правил уличного движения, хотя их и поддерживал ненавистный нам режим. Можно было, конечно, сказать, что эти правила были состав% лены законным, но свергнутым режимом. Однако как быть со следующей комбинацией — негодные законы, составленные законным режимом?

«Не славился умом он, ни богатством». Но он отрезал себе палец, чтобы избежать военной службы, будь то из пацифистских соображений или по% тому что имел другие обязанности «там дома, между горами», он должен был защищать «горные склоны и тесный круг родных» — там, где он был са% мим собой.

В конечном итоге Ибсен нам не может помочь, да он и не ставил перед собой такой цели. Он, скорее, хотел указать на огромное противоречие, с которым мы все сталкиваемся.

Как мы можем знать, что мы нашли что%то, что «сияет над законами»? И каким же образом можно стать «преступником, нарушившим закон стра% ны»? Будучи «самим собой», а не «будучи довольным самим собой»? Форму% ла «идеалист против эгоиста» отчасти отражает это, но недостаточно.

Я бился над этим вопросом всю свою жизнь, поскольку моя судьба сло% жилась так, что мне пришлось нарушить закон о военной службе в Норвегии, связанной с НАТО и США. Я не знаю, как бы я поступил, будь Норвегия чисто норвежской. Правое крыло Норвежской рабочей партии и еще кое%кто поза%

* Ибсен Г. Пер Гюнт // Собр. соч. Т. 2. С. 586 (перевод А. и П. Ганзен). Далее цитаты из произведений Г. Ибсена приводятся по этому изданию.

** Братья Стокманы (младший – врач, старший – общественный деятель) – персо% нажи драмы Г. Ибсена «Враг народа».

ботились о вступлении Норвегии в НАТО до того, как я достиг призывного возраста. Однако читатель согласится с тем, что если человек, подобно мне, происходит из чиновничьей и мелкопоместной среды, то законы созданы для того, чтобы он их соблюдал. Будучи гражданами, мы должны соблюдать зако% ны и служить им (а они, очевидно, служить нам?), а не нарушать их.

Постепенно сложилась система правил, вроде дорожных указателей, «над венцом блестящим ледников».

Это мораль, а мораль, как говорил мой друг Харалд Офстад, дело серь% езное. К ней нельзя относиться легкомысленно.

Мораль должна быть внутри, в том состоянии человека, когда он явля% ется самим собой. Ты нарушаешь закон, чтобы выполнить другую, высшую заповедь. Этот другой завет вряд ли является врожденным. Я не принад% лежу к числу тех, кто верит, что приверженность моральным заповедям да% ется нам как дар при рождении. Я думаю, что они усваиваются нами, если попадают на благодатную почву. Человек — это не tabula rasa, «чистая дос% ка», но и не готовый код, наподобие того, какой возникает при проявлении детских картинок: потри ее, и увидишь число, фигуру или лицо.

В этот высший завет нужно верить. Это не средство, которое выгодно использовать, вроде совета, как избежать уплаты налогов. Завет не дол% жен бояться дневного света. Ты должен суметь сформулировать его для себя самого и для остальных, ты должен показать, что ты ему следуешь, и сделать этот завет предметом споров и дискуссий. «Он» («не славился умом он, ни богатством») не сделал этого. Это должно послужить предосте% режением, но «он» действовал, а не говорил.

Итак, скажем, что мы будем следовать завету, думать согласно завету, даже если не нацарапаем его гусиным пером и не сохраним в компьюте% ре. У меня также есть проблемы с «золотым правилом» (поступай с други% ми людьми так, как ты хочешь, чтобы поступали с тобой). Как сказал Бер% нард Шоу, у них другие привычки. Это правило подходит лучше всего для общества без государства. Ведь «он» действовал против государства, что бы государство ни предпринимало против него. Отрубание пальцев не го% дится в качестве универсального правила. Надо ли ценить своих близких выше того, что называется «сообществом»? Может быть. Отказ от несения воинской повинности в качестве универсальной нормы, наподобие отри% цания рабства? Готов согласиться, но я не уверен в том, что идея Ибсена сводилась к отказу от военной службы.

Я уже давно пришел к выводу, что основная потребность человека за% ключается в том, чтобы просто%напросто выжить и удовлетворить на опре% деленном уровне свои материальные потребности, а цель человеческой жизни и свободы состоит в том, чтобы самому определять смысл этой жиз%

ни и выбирать способ удовлетворения потребностей. Где%то далеко маячит огненная надпись: «Ты должен уважать потребности других людей так же, как свои собственные». Ты должен быть самим собой и следовать внутрен% нему голосу. Но ты должен также уважать и внутренний голос других. По% пробуй совместить все это.

Это можно скорее осуществить путем диалога и взаимного роста, неже% ли путем споров и словесных дуэлей, преследующих цель сокрушить про% тивника. Нам вовсе не обязательно следовать одинаковым нормам и уча% ствовать в общей сумасшедшей гонке универсализации. Мы должны следо% вать нормам, которые согласуются друг с другом. Кант и золотое правило могут быть хорошей отправной точкой. Но надо проявлять осторожность. Возможно, Бернард Шоу был прав, говоря, что единственное золотое пра% вило состоит в том, что нет никаких золотых правил.

Наставник не призывал отрезать себе палец, не призывал к этому и священник. Однако «вряд ли тот… перед своим Судьей предстал кале% кой!»*. Каким Судьей? Вряд ли это маленький огосударствленный норвеж% ский божок, обитающий в министерствах и судебных залах Кристиании (Осло), а вовсе не в горах и не над ними.

«Ты должен слушать свой маленький внутренний голос», – говорила мне мать. Я никогда в этом не сомневался. Однако я размышлял о том, чей это голос и как он попал внутрь меня. Других детей занимал вопрос о том, что находится внутри часов или двигателя внутреннего сгорания, я же ду% мал о внутреннем голосе. Как%то мне пришла в голову мысль, что этот вну% тренний голос – моя мать, которая попала внутрь меня. Позднее я понял, что это тезис Фрейда, хотя у Фрейда мать обозначалась странным сло% вом – «сверх%Я».

И тогда возникает другой вопрос: если то, что «над законами сияет», не% совместимо с законом, что нам тогда делать? Тут нужен был другой настав% ник. Я не был достаточно оригинальным, чтобы стоять на собственных ногах, не опираясь на костыль наставника Ганди. И я был слишком интел% лектуально изощрен, чтобы просто%напросто допустить до себя действи% тельность. Она должна была быть измерена и описана словами. Именно это сделал Ганди. Но он пришел в мою жизнь позднее.

Моя мать молилась перед сном. А ее сестра Фрида, которая была за% мужем за приходским священником Вааге в Холместранде (в Драммене) была вообще самым добрым человеком, какого я когда%либо встречал. Истинно верующая, она переживала оттого, что когда%то, будучи ребен% ком, в 90%е годы XIX века украла немножко варенья. Это был самый

* Ибсен Г. Пер Гюнт. С. 586.

большой грех в ее жизни, бескорыстно посвященной другим людям. Вторая сестра матери, Хердис, была передовой женщиной, учителем и директором школы, обладала твердым характером и сильным сверх%Я. Три сестры вызывали у меня ассоциации с братьями Карамазовыми, ког% да я вспоминал интересную мысль, высказанную моей матерью: «Жен% щины думают сердцем. Мужчины тоже чем%то думают, но это расположе% но гораздо ниже».

Моя мать молилась своему Богу, чтобы он защитил отца. Я уважал ее и ее веру, но эта вера не стала моей. А Бог, которому она молилась, был, по% жалуй, больше защитником «тесного круга родни», нежели Короля и Отече% ства, которые в 1940–1945 годах прописались в Лондоне.

Я все время вспоминаю апрель 1940 года. Солдаты в зеленой форме идут вверх по улице Карла Йохана. На ремнях написано «Gott mit uns»*.

–Да, – сказал отец, когда я спросил его об этом, – у них тот же Бог, что

иу нас. У этого Бога, должно быть, сейчас проблемы.

Бог, у которого возникли проблемы подобного рода, не стал моим Бо% гом.

Отказ от военной службы

Я уже обозначил некоторые нити, из которых соткалось полотно отказа от исполнения воинской обязанности. Однако было и многое другое. Об этом меня спрашивали много раз. И постепенно я придумал обтекае% мые фразы, чтобы быстро отвечать журналистам, ничего не понимающим или не желающим ничего понять в вопросах мира и мирной политики, но жаждущим услышать занимательную историю, рассказанную под личным углом зрения. Это, конечно, их право. Однако и я вправе быстро отделать% ся от них в надежде на то, что когда%нибудь они доберутся до сути; а суть — это работа по достижению мира, а не тот, кто эту работу делает. Как сказал мастер: «Это — дело не созданных из праха, но Творца»**. Кто бы ни был Творцом.

Будучи отчасти лицемером, я, как и все норвежцы, люблю только что пойманную и замаринованную в сметане форель и одновременно чув% ствую глубокую горечь оттого, что погибло живое существо. Я бы не ска% зал, что я чего%то боюсь. Многое из изложенного в этой книге говорит об обратном. Это более экзистенциальное чувство страха. Оно связано с тем,

* Господь с нами (нем.).

** Ибсен Г. Пер Гюнт. С. 586.

что жизнь находится где%то вне меня, где%то «наверху». Этот страх погубить жизнь относится также и к мухам и тараканам. Много раз я пробовал от% править муху в окно или собирал тараканов в маленький бумажный куле% чек и выбрасывал их в окно – туда, «где было их место». Когда я жил в стра% нах с тропическим климатом или был летом на берегу Средиземного моря, их было такое множество, что на это уходило много времени. Альтернати% вой было мирное сосуществование на низком уровне: пусть себе жужжат

иползают. И все же я не настолько добр, чтобы устраивать общежитие для бездомных собак или кормить тараканов.

Когда впоследствии мне как%то рассказали в буддийском монастыре, что «святость жизни касается в большей степени больших, нежели малых животных», то я почувствовал некоторое облегчение, хотя граница между большим и малым составляла, возможно, всего несколько граммов. Но комары явно находятся по другую сторону границы, и мое поведение в отношении комаров явно насильственное.

Вспоминаю еще один случай из детства. Силой я не отличался, так как был моложе своих одноклассников. Меня приняли в школу, когда мне бы% ло пять лет, потому что я показал очень хорошие результаты по тесту на ко% эффициент умственного развития. Дело было не только в том, что я не очень%то хотел драться с этими верзилами, да и они не считали меня до% стойным соперником для драки. Я рано понял, что обладаю даром слова,

ипривык выходить из сложных ситуаций via logos, с помощью слов. Позднее я понял, что с помощью слов можно применять насилие – обидеть человека

ичуть ли не убить его. И что альтернатива силе мускулов не только в словах, но и в языке тела, в выражении лица и поступках. Я не слишком выигрывал

ипо этим параметрам. Небольшого роста, робкий, косоглазый, не парень, а цыпленок какой%то. Но обращаться со словами я умел и со временем на% учился этому на многих языках. (Сколько языков ты знаешь, Галтунг? Об этом ходит столько слухов, что я уже не отрицаю и не подтверждаю их.)

Янаучился этому у отца. Он был блестящим рассказчиком. Когда у нас были гости, я залезал под диван, думая, что никто об этом не знает, и слу% шал отцовские истории. Суть некоторых из них не была понятна пятилетне% му мальчишке, и я только отмечал, что взрослые как%то по%особому смея% лись. Он был хорошим оратором и сочинителем, придумывал новые слова

иочаровывал слушателей. Однажды он сказал мне:

–Йохан, собственно говоря, существует только двадцать хороших сю% жетов, а все остальное – только вариации.

–Дай мне список, – попросил я.

–В другой раз, – ответил он.

Он обманул меня и унес их с собой в могилу.

Однажды вечером в конце 1930%х годов к нам пришли друзья отца – офицеры из Высшего военного училища, в военной форме и при саблях. Я занял свое место под диваном и с наслаждением внимал звону сабель. Мой отец был старшим лейтенантом санитарной службы, которая имела полигон в Воссе. Его лучший друг, Отто Рюге, мой крестный отец, стал впо% следствии командующим сухопутными войсками в войне против немцев весной 1940 года. Когда меня крестили, он сказал: «Будем надеяться, что этот мальчик не станет льстить сильным мира сего и топтать ногами сла% бых». (В действительности так и оказалось, даже наоборот: я пытался по% могать слабым и бороться против сильных.)

Итак, у меня на роду не было написано, что я откажусь от военной служ% бы. А что там было написано? Несколько поколений врачей с отцовской стороны, медсестра и директор управления здравоохранения с материн% ской стороны, казалось бы, предопределили мою судьбу. Мой дядя при% слал родителям телеграмму с текстом, который следовало написать на мо% ей колыбели: Врач родился. Все так думали, и я тоже. Но вышло по%друго% му. В жизненном пути, который привел меня к борьбе за дело мира

ик отказу от военной службы, можно выделить три основные нити.

Яуже писал о том, что началом было насилие, примененное к моему отцу той февральской ночью 1944 года. Слезы и сжатые кулаки. Никто не имеет права поступать так с моим отцом, со мной, с кем бы то ни было. Все норвежцы так думали, за исключением немногих фанатиков, привет% ствовавших немцев и думавших, что настоящий враг находится на Восто% ке. Они мечтали об объединенной Европе с политическим центром в Бер% лине и экономическим – в Брюсселе и считали Норвегию избранной стра% ной на севере, которая могла бы нашептать на ухо большой Европе что%то важное. Они опередили свое время. Они вообще опередили время. Через четыре года после того, как Советский Союз победил нацизм, он был про% возглашен врагом. Еще через пять лет на норвежской земле появились немецкие солдаты. А потом началась борьба против вступления Норвегии в Европейское сообщество. Именно такой вывод сделала «Норвегия» (власти этой страны) из периода 1940–1945 годов, точно так же, как позднее «Норвегия» выступила против Сербии, еще одной европейской нации, понесшей огромные потери в нашей общей борьбе против на% цизма.

Итак, это были не мои ответы. Но вопросы я задавал такие же, как и большинство норвежцев: что мы должны были сделать, чтобы избежать войны, как мы должны были защищаться в годы оккупации?

Начало ответа на эти вопросы я получил в конце января 1948 года. Мне было 17 лет. Был убит Ганди; этого невысокого темноволосого чело%

века в набедренной повязке убили его же соотечественники. Я стоял, дер% жа в руках газету, и плакал; а это бывало со мной редко. Я плакал не от бо% ли. Это была mysterium tremendum fascinans*, далекий свидетель чего%то находящегося высоко над нами, даже выше чем наверху, под небесами.

Божественной силы больше не было среди нас.

Ямало что знал о нем, о его делах и словах. Но я знал, что он со своим ахимса, ненасилием, сумел противостоять одному из величайших зол в ми% ровой истории — западному колониализму, который представляет собой явление такого же порядка, как рабство и другие формы геноцида. Про% шло несколько лет, прежде чем у меня появилось достаточно интеллекту% ального мужества, чтобы охарактеризовать войну как вид социальной па% тологии. Ведь я тоже был жертвой мировоззрения, проводящего грань между хорошей и плохой войной, обороной и нападением. Впоследствии

явоспринимал это различие так же, как различие между хорошим раб% ством, служащим для развития западной экономики, и плохим арабским рабством.

Язнал, конечно, о ненасильственном сопротивлении, которое оказы% вали учителя и рабочие. В нашем роду их было немало — дядя Торолф, дя% дя Налфдан. У меня они ассоциировались с невысоким человеком с корич% невой кожей и набедренной повязкой. «Голый факир», как назвал его Уин% стон Черчилль, пережиток XIX века, перенесенный в XX век. Мой отец, который участвовал в нелегальной деятельности, работая в Центральном госпитале в Уллеволе, был частью этого движения. Ганди давал, таким об% разом, ответ, который был близок мне и нашей жизни.

Однако я стал сторонником и последователем Ганди на всю оставшую% ся жизнь по иной причине, относительно далекой от ассоциаций с оккупи% рованной Норвегией.

Ядовольно рано определил две формы страданий, наносимых челове% ком: убийство с помощью оружия из злых побуждений и страдание вслед% ствие экономической эксплуатации. Убийство и нужда. Я узнал о том, что политики правого крыла были против прямого насилия, однако эксплуата% цию считали в порядке вещей, в то время как политики левого крыла хоте% ли уничтожить эксплуатацию и, если нужно, применить для этого насилие. И обе группы ссылались на «человеческую природу».

И вот появился Ганди, выступивший против обеих форм насилия, знаю% щий, каким образом их смягчить и даже ликвидировать, и к тому же опти% мист. Его учение – не только моральная проповедь. Это политическая практика.

* Ужасная чарующая тайна (лат.).