Йохан - гражданин мира. По пути к миру через земной шар

ного подрядчика. Фумико выразила эту мысль очень ясно: нет никакого риска в том, чтобы вкладывать деньги в Йохана. Никакая сила на свете не в состоянии помешать ему работать, причем работать много и не так уж плохо. Ринде желали получить результат и получили его.

Мы стали первым в мире институтом по исследованиям мира, и

в1964 году первыми начали издавать «Journal of Peace Research» («Жур нал по исследованиям мира»). В 1964 году мы опубликовали результаты исследований, проведенных нами в 1963 году. Однако настоящее призна ние мы получили в Париже, в ЮНЕСКО. Здесь наши исследования встрети ли с восхищением, которого нам недоставало в Норвегии, и мы получили интересные заказы, здесь был спрос на наши знания и опыт. В 1964 году

вЛондоне была создана Международная ассоциация исследований мира. В 1965 году в Гронингене состоялась первая международная конференция под руководством моего дорогого друга Берта Рёлинга, который был судь ей трибунала в Токио и первым генеральным секретарем IPRA – Междуна родной ассоциации исследований мира. В организационной работе колос сальную роль играли Ингрид и Мари, опытные сотрудницы, со знанием языков, большим опытом работы в ООН и женском движении. А Эрик Ивос был феноменальным секретарем. Позднее нас стало значительно больше. Я хотел бы здесь упомянуть по крайней мере двоих – очень способного Нильса Петтера Гледича, который взял на себя издание «Journal of Peace Research», и Сусанну Хёйвик, очень знающего и опытного консультанта по английскому языку.

После нескольких лет работы в доме Нансена на Полхёгде мы размеща лись несколько лет в Институте исследований труда на Гудас вей, а затем

встарой, красивой вилле на Фрогнерсетервейен. Для нас это время было золотым веком – мы проводили отличные семинары, имели хороший кон такт с университетской средой и такими политиками, как Гуннар Гарбо и Финн Му. Мы стали известны как организация, посвятившая себя миру и напряженной интеллектуальной работе. Мы проводили теоретические се минары, которые охотно посещали молодые ученые из разных стран. Мно гие из них стали потом профессорами; и не благодаря тому, что они у нас узнали, а потому, что проявили значительный интерес и любознательность.

Кнам приезжали целые делегации. В том числе шведская делегация, которая собирала материал для создания организации, получившей на звание SIPRI, Стокгольмский институт исследований мира. Большинство членов делегации были бюрократами, которых мало интересовала работа по исследованиям мира. Они получили ответы на свои вопросы — все бы ло по норвежски просто. Всеобщее собрание и т. п.

–Men det a3r ett jag inte fo3rstеr, – сказал глава шведских бюрократов, – hur hittar ni hypoteser till eran forskning?*

–А в этом то и заключается различие между бюрократией и исследо ванием, – довольно нелюбезно ответил я, – это все равно что различие между слушанием граммофона и игрой на рояле!

SIPRI был учрежден в 1964 году в честь 150 летия мирного существо вания после войны с Норвегией. У его сотрудников по прежнему не хвата ет интересных гипотез. Они так и не продвинулись дальше дорогостоящего сбора информации и чисто эмпирических исследований, они не добрались до самих проблем мира.

В течение первых лет нашего существования ни один из наших инвес торов — ISF, Международный научный фонд, NAVF, ЮНЕСКО — ни разу не вмешался в наши исследования, не оказал на нас давления, не создал нервозной обстановки вопросами типа «А вы не хотели бы затронуть во прос о…». Это был блестящий пример отношений, основанных на чистом доверии. Who pays the piper calls the tune – кто платит, тот и заказывает му зыку – это известное правило не действовало в нашем случае. Это видно

ииз нашей первой программы, которая представляла собой осторожные шаги в сложном и неизученном пространстве.

Но почему такая работа не могла быть проделана в пяти шести различ ных специальных институтах? Разумеется, это было возможно. Однако есть такое понятие – синергия, то есть способность сообща создать боль ше, чем просто сумму отдельных результатов. Мы очень многому научи лись, ведя исследования в различных областях, и проблемы получили но вые плоскости соприкосновения. В этих плоскостях зажигались искры и перелетали в другие области.

Нашим девизом было – рассредоточение. Не заниматься никаким предметом больше чем на 50%, не пользоваться никаким источником больше чем на 50%. Идти на нескольких ногах, и если одна подведет, оста ются другие. Пусть никогда не преобладают исследования по заказу. Ис точник финансирования должен определять не ответы на вопросы, а нечто гораздо более важное – сами вопросы, дискуссию, способ решения про блем. Обычно назначаются ассистенты, средства выделяются на опреде ленный заказ и тратятся на написание диссертаций; затем возникает не обходимость в получении займа для покупки дома и обучения; значит, на до добывать новые заказы. Успех измеряется деньгами, а не глубиной исследований. Институт становится поставщиком обоснований для прави

* Я одного не понимаю: откуда вы берете гипотезы для ваших исследований? (шведск.)

тельства и международных организаций. Концерны и министерства посту пают гораздо честнее, откровенно заказывая результаты исследований. И в результате «исследования» становятся узкими, ничтожными и предвзя тыми. Ключ к рождению исследований проблем мира дает нам одновре менно также ключ к гибели этих исследований: она неизбежна, если сде лать ставку только на один предмет и на один источник финансирования. Самый верный признак деградации – это отсутствие ключевых понятий и теории. Такова история возникновения (социал демократического, полу государственного) Института исследований мира, и не только в Норвегии, но и в других северных странах и в Германии.

Без частного промышленного сектора в Норвегии никогда не могло бы появиться на свет такое своенравное дитя. В США деловые круги больше склонны делать ставку на новые продукты и новых людей, а государствен ные институты – на старое и традиционное. Стабильность достигается бла годаря тому, что новое имеется «в тех странах, с которыми мы обычно себя сравниваем».

Но мы были первооткрывателями, ибо владели тем новым, чего не бы ло ни у кого. Министр образования, которого я уже упоминал ранее, похло пал меня по плечу, когда мы начинали, и сказал, что мне следовало бы по ехать в США, чтобы научиться тому, как это делается. В США издавался журнал по исследованиям конфликтов, и на этом все заканчивалось. По том американцы ехали к нам толпами, чтобы учиться у нас. Теперь США то же кое чего добились, но у них есть белое пятно – это сами США. Они по дробно описывают разбитый фарфор во всем мире, но не видят большого слона в своей посудной лавке.

Теперь, когда все уже сделано и новое стало старым, исследования ми ра могут осуществляться и в университетах, но с двумя оговорками. В каж дой стране имеются один или два университета (или одна или две газеты), на которые может положиться политическая элита. В Англии это Оксфорд и Кембридж, в США – Гарвард и Принстон, в Швеции – Упсала, в Норве гии – университет в Осло. «Universities of excellence», университеты высше го качества – так они сами себя величают, и проводимые ими научные ис следования являются «ответственными». Это, наверное, так и есть, что касается астрономии. Однако относительно raison d’ e4tat, основ государ ственности, это не так, ибо здесь они привязаны к государству и призваны поддерживать существующую систему. А исследователь мира оценивает фактическую политику, исходя из критериев, связанных с миром, а не из «национальных интересов». Поэтому во многих странах эти исследования напоминают обед гурмана, оцениваемый с точки зрения критериев полез

ности для здоровья. И именно поэтому наилучшие условия для развития исследований мира в Америке имеются в небольших периферийных уни верситетах в густых лесах Пенсильвании и Среднего Запада – «long on Jesus but short on funds»* (Эзра Паунд**).

Сильное сопротивление исследования мира встречают со стороны тра диционных дисциплин, находящихся на службе у государственной системы: политологии и международного права, считающих исследования мира не нужными. Традиционная наука еще не поняла, что эти исследования вы шли далеко за пределы государственных границ и касаются конфликтов между полами, классами, нациями и т. д.

Медицине потребовалось несколько сотен лет, чтобы проложить себе дорогу и сломить сопротивление церкви и религии. Неужели исследовани ям мира понадобится столько же времени? Средневековые представле ния о лечении с помощью церковной веры и о болезни как наказании гос поднем или как очищении души в проекции на современность превраща ются в представление о мире как вере в государство, о войне как наказании и очищающей бане. Чтобы поверить в то, что государственная система, основанная на праве вести войну, вдруг должна превратиться в мирную систему, нужна вера Божьей милостью. Чтобы дипломат, обучен ный защищать интересы своей страны или союза и получающий за это жа лованье, вдруг переменил курс и стал поборником мира, способным встать над конфликтом и рассматривать его не с точки зрения своей стра ны или союза – для этого тоже нужна вера Божьей милостью. Я не знаю ни одного примера, когда бы интересы мира могли объединиться с узкими ин тересами.

Из всего сказанного можно сделать следующий вывод: исследования мира возможны только как независимые исследования, финансируемые из независимых источников, а не скрытых политических.

Университеты по традиции – центры независимого творчества; что ка сается проблем мира, то для их исследования, как уже указывалось, лучше всего подходят периферийные университеты. Так что когда я получил при глашение от моих старых друзей из университета в Трумсё – профессора по педагогике мира Магнуса Хавелсруда в 1992 году и бывшего ректора Ингвара Лёхена в 1995 м, – я согласился.

Я стал профессором этого университета и работал в течение семи или восьми лет по концентрированной методике – ведя преподавание в тече ние определенных периодов два раза в году и отлучаясь на какое то вре

* Богатых духовно, но испытывающих недостаток в финансировании (англ.). ** Эзра Паунд (1885–1972) – английский поэт.

мя в блестящую высшую школу в Будё. Я люблю прибрежные районы Нор вегии. Это места, где создаются ценности и где число противников вступ ления Норвегии в ЕС превышает 70 % населения.

Такова была моя встреча со старой Норвегией в лучшем смысле этого слова. Она представлялась мне совершенно независимой от провинци альной столицы Осло, находящейся на юге, где то между США и Европой. От медленного сооружения здания независимых исследований мира про шла четкая линия к крупной образовательной конференции по проблемам мира в Трумсё в мае 2000 года, которая была блестяще организована сту дентами и не только студентами, в том числе новым светилом в области норвежских исследований мира доцентом Видаром Вамбхеймом. Предпо лагается, что эта конференция даст новые стимулы для исследований ми ра в нашей стране. Позвольте мне выразить надежду на то, что правитель ство поймет, как мало оно на самом деле понимает, и предоставит эту ра боту самим ученым.

Еще большее значение в этом отношении имеет социально педагоги ческий институт в Санднесе, гениальная новинка среди норвежских выс ших учебных заведений. Это частный и очень заинтересованный в своей работе институт, созданный блестящим ученым в области академической науки и политики мира Евой Нурланн. Мы с Евой оба ощущаем себя бегле цами, сбежавшими от конвенционализма, свойственного Осло, и обрет шими свободу в Рогаланне, на голом морском побережье, в среде норвеж ских миссионеров. Прошло некоторое время, прежде чем мы осознали этот «парадокс». Ведь мы сами тоже миссионеры. А в фюльке (губернии) Рогаланн миссионеров видят за 300 километров. Они сами нашли нас, и мы им понравились. Местным жителям тоже.

Видимо, дело идет по направлению к новым делам и созданию нового института исследований мира — NIFF (Норвежского института исследова ний мира). Все движется по кругу. История не развивается по прямой ли нии. Опасность быть купленными велика, и оплата будет хорошей, если продавец сможет убедить покупателя, что они думают одинаково. Если ис следования дают окончательные результаты, то речь идет не об иссле дованиях, а о вере. Может быть, найдется еще где нибудь капиталист, ко торый сочтет интересным инвестировать в исследования мира, чтобы получать новую форму прибыли от капитала. Один из способов состоит в исследованиях мира в очень интересной сфере – промышленность за мир. Вперед!

Но привели ли все эти исследования к миру? В Норвегии результат был минимальным. Но читайте дальше, читайте о проекте «ТРАНСЕНД». Судите сами.

Три священника

Розоватые лучи солнца еще освещали старые дома на вершине горы, когда три одетых в черное священника прошли по площади. Был полдень. По небольшим тропинкам, ведущим в деревню, шли мулы и лошади. Их ве ли бедняки, возвращавшиеся со своих маленьких наделов после десяти , двенадцати или четырнадцатичасового рабочего дня. Эти маленькие участки часто располагались на расстоянии четырех километров от дома и семи километров один от другого. Тропинки выглядели как маленькие ленточки на пейзаже, мулы и люди шли медленно, чтобы не упасть; они двигались к скоплению домов на вершине горы, туда, где они жили со своими женами и многочисленными детьми – по шесть семь в одной семье, – со своими мулами и курами, туда, где их ждали традиционные ма кароны. Многие дома были снесены лавиной, но деревня выжила; и если она простояла уже тысячу лет, то могла простоять и еще тысячу.

Солнце, или солнечный лев, как его здесь называют, il soleone, уже за шло, и в домах загорелся электрический свет – там, где он был. Солнце жа рило сегодня как обычно – 35–40 градусов; оно как печка обошло вокруг горы, на которой сгрудились маленькие домики, и не нашло ни кусочка земли, который бы пощадила засуха. Комочки земли, которые в руках пре вращались в песок, сухая уличная пыль с острым запахом лошадиного на воза, раскаленные камни, высохшие русла ручьев, а иногда и дуновение свежего ветра – таков был горный пейзаж Западной Сицилии. Женщины рано утром стирали белье и вывешивали его, но в течение дня улицы оста вались пусты: даже маленькие дети ждали захода солнца, чтобы выйти по играть.

Все три священника были одеты в длинные, до земли, сутаны и широко полые шляпы. Они хотели поговорить. Все они были молоды, ибо приход находился на отшибе. Даже l’arciprete, приходский священник, был моло дым человеком аскетического телосложения, в очках. Он усердно жестику лировал. Второй был новоиспеченным теологом. Это был красивый моло дой человек, черноволосый и черноглазый. Третий же выглядел так, что ка залось, он, несмотря на свой сан, не прочь вкусить хотя бы часть мирских удовольствий.

Мы вошли в большую церковь, в которой несколько поколений жителей этого горного селения встречались со своим Богом или, во всяком случае, со своим священником. На улице уже совсем стемнело, и был виден моло дой месяц. Слышались приглушенные ослиные крики, наводившие на мысль о смертельной борьбе; машины здесь не могли ездить, ведь улицы представляли собой лестницы.

L’arciprete облокотился на стол.

– Здесь действительно царит нужда, – сказал он. – Большая нужда, бедность, работы мало, дороги плохие, связь плохая. Если мне надо пого ворить с бургомистром, я иду к нему, потому что телефон не работает. Лю дям почти нечего есть. Но все же положение не такое плохое, как говорят некоторые. Может быть, они действительно могут себе позволить есть мя со только раз в месяц, а то и еще реже. Но не надо забывать, что в здеш нем климате потребление мяса вредно. Люди действительно очень худые. Но худые люди легче переносят жару. Они не так много потеют. Правда и то, что многие имеют работу только три месяца в году. Но честные люди могут получить работу когда угодно. И вообще все это очень трудно понять иностранцам.

Но самая большая нужда – нужда духовная.

Вот, например, врач. Его семья состоит из четырех человек, и они жи вут в доме, где восемь комнат. Возьмем другую семью, которая состоит из девяти человек. Они живут все вместе, да еще с мулом в одной «комна те». Это кажется несправедливым. Однако этому можно найти объяснение. Врач, возможно, не курит, он усердно трудится всю жизнь. А другой, быть может, пьянчуга или имеет другие грехи. Он грешит против своего време ни, тела, мыслей. И их деяния отражают их ценности, то, как далеко они продвинулись, будучи людьми.

Тем не менее очень часто самые бедные добиваются очень многого. Им знакомо искусство самоуничижения, и они знают, какую большую цен ность представляет человеческая душа. Они больше думают о вечном и не изменном, о вечном спасении, нежели о земной жизни, и в этом они име ют нашу поддержку.

Но мы не закрываем глаза на то, что бедность и нужда могут способ ствовать греху и даже быть его причиной. Мы не трубим во все трубы о той повседневной работе, которую ведет церковь для облегчения тягот: одно му она дает полезный совет, другому говорит доброе слово, третьему помо гает, четвертому указывает выход. Ведь мы знаем этих людей не пона слышке. Мы видим их в церкви, на улице, слышим их признания, узнаем их еще детьми на занятиях по катехизису.

Неверно думать, что катехизис – это одна часть нашей работы, а соци альная помощь – другая. Катехизис – это все. Вера в него делает из зверя человека. Мы призваны спасать души, а не создавать роскошь. Но не на до закрывать глаза на то, что в этом поселке достигнут определенный ма териальный прогресс – построено двадцать новых домов, две новые доро ги. Это, возможно, мало для поселка с населением в девять тысяч человек, но для нас это важно. Наш южный темперамент не позволяет нам слишком

торопиться, и через четыре тысячи лет мы, возможно, будем там же, где и сейчас, с материальной точки зрения…

В этот момент погас свет: маленькая электростанция была перегруже на. В наступившей тишине мы услышали предсмертные крики осла, разда вавшиеся где то во тьме.

Черноглазый священник сказал:

— Мы ненавидим коммунистов и будем бороться с ними изо всех сил. Они лишают человека чувства ответственности и делают всех людей зави симыми от других. Остается только почитание человеческого идола, будь то Сталин, Хрущев или Мао. Остаются приказы того, кто обладает «истин ной» верой, а не личный выбор, перед которым ставим их мы, да еще угро за поставить человека вне общества или того хуже. А результат нам всем известен… Партия, которая ничего не делает, чтобы улучшить положение, а думает только о власти, о том, чтобы лишить всех остальных возможно сти делать свое дело. Если бы коммунисты сделали что нибудь, чтобы по мочь людям здесь и сегодня, мы бы их уважали.

Приходский священник добавил:

–Но самые опасные люди – это переодетые коммунисты, такие, как Данило Дольчи, которые под предлогом оказания помощи подсовывают свои отравленные мысли о равноценности всех людей, независимо от их отношения к своему Богу. Он – предатель Италии, он рассказывает за гра ницей о нашей жизни, не упоминая ничего хорошего и великого; он обес славил Италию. Мы правильно поступаем, предостерегая от таких людей, которые к тому же и в тюрьме сидели. Я не хочу сказать, что мы когда ли бо читали его книги, – мы и дотрагиваться до них не станем. Но мы знаем содержание… Это демагогия, наподобие той, как предотвратить оползень, чтобы спасти несколько клочков земли, когда вся христианская культура находится под угрозой гибели…

Третий священник говорил мало, но то, что он сказал, можно подыто жить следующим образом:

–В этой провинции всего 250 священников. Приходский священник

впоселке получает что то около трех миллионов лир на свои нужды и нуж ды церкви. Остальное он должен делать на пожертвования. В таком бед ном приходе, как наш, это немного. А работа у нас тяжелая. Что мы можем еще сделать? Создавать добровольные организации? У нас здесь это не получится, здесь каждый сам себя с трудом обеспечивает. А кроме того, не факт, что таким образом мы будем действовать на благо церкви.

Но вот свет снова загорелся, и беседа закончилась. Священники по шли домой, быстро кланяясь направо и налево и похлопывая кое кого по плечу. На площади собрался народ. Закончив скромную трапезу, люди си

дели и болтали, обменивались слухами о том, где можно получить работу. Некоторые бросали быстрый взгляд на трех священников, и в глазах отра жались разные чувства. У одних – почтение и смирение, у других – нена висть. Но у большинства это была просто апатия, сочетающаяся с легким кивком. Священники были такой же неотъемлемой частью поселка, как каменная церковь на горе. Их ничто никогда не изменит, их и нельзя было представить себе иначе.

Уж лучше, и во всяком случае дешевле и надежнее, убить время за игрой в карты, пока не пробьет девять и можно будет лечь спать, чтобы встать пораньше, пока на небе не появился солнечный лев.

Эйнар Герхардсен*

Это был стройный человек высокого роста с приятной улыбкой и боль шими руками. Когда я впервые увидел его на собрании гимназистов

в1946 году, на нем была голубая рубашка и еще что то красное. Бывший узник Заксенхаузена, он говорил о политике и об активном участии, о да ре выбора и о том, что ничто нельзя принимать как должное. С лукавой улыбкой он сказал 16–17 летним юнцам, большинство из которых жили в западной аристократической части Осло: «Как вы, очевидно, догадались, я знаю, за какую партию вы будете голосовать. Но я хочу вам сказать дру гое. Я совершенно искренне считаю, что важнее всего пойти голосовать, если у вас есть на это право и возможность».

Он говорил о солидарности. Я родился в 1930 году и помню впечатле ния своего детства. Я застал еще остатки мелкого крестьянского хозяйст ва. Я помню избушку для батраков, помню кучера, который не мог себе позволить обзавестись семьей; я смутно помню, как выглядел район Вика

вОсло до реконструкции и постройки ратуши. У нас на стене висели фото графии Пипервикен.

Он сказал, как я помню, примерно следующее: «Я понимаю тех, кто за щищает свои классовые привилегии. Мы не хотим с ними бороться. Мы хо тим поднять остальных до их материального уровня. Мы хотим иметь одну Норвегию, а не две. Но с одним я не могу согласиться. Есть люди, которые считают политику интересным эпизодом в своей личной карьере. Полити ка имеет дело с обществом, а не с личным тщеславием».

Я вступил в Организацию молодежи Норвежской рабочей партии. Мои тетки и дядья возмутились, отец и мать отнеслись к этому спокойно. Труд но, наверное, было найти худшую первичную организацию, чем молодеж ная лига Рабочей партии района Майорстуа под названием «Свобода». Председателем был один из худших экземпляров нашей системы, который

вмирное время в Норвегии пытался продлить состояние войны путем ор ганизации слежки и т. п. Да и цели преследовались ничтожные. Собрания проходили редко. Только солидарность была настоящей, а не маской для прикрытия свойственного молодежи бунтарского духа. Но я был несколько разочарован, когда понял, что то общество, за которое выступает моло дежь Рабочей партии, вовсе не новое. Это было хорошо мне известное буржуазное общество, но для всех.

Вскоре наш герой выступил за то, чтобы Организация молодежи Нор вежской рабочей партии вошла в пропагандистское объединение «Народ и оборона». Я тут же вышел из Организации молодежи НРП. Как многие другие, я был шокирован ее настойчивым стремлением ввести Норвегию

вНАТО и погубить тем самым идею создания союза северных стран. Так закончилась моя недолгая карьера в норвежском рабочем движении.

Всеобщее восхищение человеком, объединившим Норвегию и научив шим всех и каждого быть выборным лицом или уполномоченным, и его же ной Верной, преподавшей всему народу буржуазные манеры в главах кни ги «Нравы и обычаи», сохранилось надолго. В 1957 году в Париже он при поддержке начальника департамента Андреаса Андерсена осмелился про тиворечить НАТО. А в 1972 году он сказал «да» вступлению Норвегии в ЕЭС, но это «да» звучало как «нет».

Мой отец также очень уважал этого «рабочего дорожника», который смог добиться того, что не удалось самому отцу, – стать мэром Осло. Гер хардсен умел слушать других людей.

Это его умение слушать поразило меня, когда я сидел в канцелярии премьер министра в 1961 году. Я должен был изложить свое предложение о корпусе мира, а Оке Анкер выступал в качестве посредника. Оке про шептал мне: «Переходи прямо к делу, говори конкретно, он все понимает и будет задавать вопросы». Герхардсен слушал так же внимательно, как дру гой известный политик в похожей ситуации – Оскар Лафонтен, который сказал: Ich ho3re*.

Азатем посыпались вопросы, их было множество, коротких и точных, они затрагивали те области, которые я знал, и те, которых я не знал. Ему очень понравилась сама идея и то, что мы опередили США. Это предложе

ние было сделано до предложения Кеннеди, американцы еще не начали ра боту в этом направлении. Чтобы быстрее продвинуть дело, он предложил создать частный оперативный комитет. Уверенной рукой он набросал рису нок. Это была карта Норвегии. Затем последовало изучение идеи создания корпуса мира, который вскоре и был создан.

Я встречался с Эйнаром еще много раз. Но лучше всего мне запомнил ся уже пожилой Герхардсен, присутствовавший на моем докладе о религии

иполитике в Обществе рабочего движения.

–Если это так, как вы говорите, то это должно получить резонанс во всем мире, – сказал он.

Мы долго разговаривали. Напоследок я обнял его. И до сих пор сохра нил о нем самые теплые воспоминания.

Линдон и Осе

Это было в сентябре 1962 года в большом отеле недалеко от Сан Хуана на острове Пуэрто Рико. Будучи председателем «комитета Галтунга», я, как уже говорилось, выступил с инициативой учреждения норвежского корпу са мира и, как подобает, направил министру иностранных дел соответству ющее предложение. В августе 1961 года я в составе норвежской делега ции попал на конференцию корпусов мира под руководством США. Таким образом я совместил роли хозяина и гостя. Но довольно об этом.

Руководителем делегации была министр Осе Бьеркхолт. Она была умна и толкова, но в английском языке не сильна. Скажем прямо, она совсем не знала английского, что было довольно таки редким качеством, может быть достойным уважения.

На конференции присутствовало практически все американское прави тельство, кроме самого Кеннеди. Приехал вице президент Линдон Джон сон, и было объявлено, что он хочет принять в своем кабинете всех руково дителей делегаций. Осе нуждалась в переводчике, и эта роль выпала мне. Важным для меня результатом этого эпизода была выученная мной фраза: traduttore traditore, «переводчик предатель», исказитель истины.

Мы вошли в кабинет Джонсона через ванную и туалет, что само по се бе показалось странным. И та и другая комнаты были огромного размера, как и полагалось в Техасе. Линдон был великаном, примерно в два раза больше Осе, а я по габаритам находился где то посередине между ними. Очередь к вице президенту была большая, так что встреча не должна бы ла продлиться долго.

Джонсон: Привет, Осе, как поживаете?

И он протянул ей огромную руку.

Осе: Что он такое говорит? Он мне не нравится.

Переводчик: Он говорит, что рад встрече с Вами и доволен, что приехал на конференцию.

Джонсон: Я понимаю, ведь вы в Норвегии очень много помогаете бед ным странам.

Осе: Я хотела бы иметь возможность сказать то же самое о США. Переводчик: Она говорит, что мы все стараемся сделать все, что в на

ших силах.

Джонсон: Мой отец был протестантом, ведь в вашей стране протестант ская религия, не так ли? Так вот, мой отец всегда говорил, что в тихом ому те черти водятся.

Осе: Мне он не нравится. Мы можем уйти?

Переводчик: Она говорит, что согласна с Вашим отцом. Спасибо.

На этом аудиенция закончилась, и огромная толпа, собравшаяся в туа лете, вытеснила нас из кабинета.

Через несколько лет я сидел на приеме в американском посольстве в Токио. Я был консультантом ЮНЕСКО по проекту стратегии развития Японии. Был февраль 1968 года, года выборов, и Линдон выступал по те левизору. Во Вьетнаме во всю силу развернулся американский фашизм. Вся внутренняя жизнь Эл Би Джея отражалась на его лице; разумеется, для тех, кто умел читать по лицу. Это были глубокие морщины отчаяния. Кончиком языка он облизывал губы, как позднее Хонеккер в октябре 1989 года. «Этот человек не станет кандидатом на пост президента», – сказал я.

Все присутствовавшие американцы возмутились. Let’s bet*. К сожале нию, я поспорил только на бутылку виски. Но это было виски Black Label, и оно оказалось хорошим.

Разумеется, читатель поймет, что это похвала Джонсону. Он понял, что игра проиграна. А может быть, он догадывался и о том, что игра была не правильной. Если бы США сделали выводы, то удалось бы предотвратить гибель миллиона человек.

Конференция, впрочем, была отвратительной. США хотели координиро вать все из Вашингтона, другие, вроде меня, хотели видеть в роли коорди натора International Labour Organization (Международную организацию тру да). Президент МОТ там был, и я с ним разговаривал. Он был согласен. Но экономист Уолт Ростоу, глава американской делегации, сказал мне, что го ворил с президентом МОТ и тот согласен на штаб квартиру в Вашингтоне.

* Спорим (англ.).

Я не люблю, когда мне лгут. Вместе с коллегой из другой скандинавской де легации я работал всю ночь. Назавтра Ростоу был забаллотирован. А в сле дующем году меня не включили в список норвежской делегации. Я получил по заслугам. И штаб квартира разместилась в Вашингтоне.

Улоф Пальме

Он был на несколько лет старше меня. Как уже говорилось, мы позна комились на студенческой конференции в декабре 1950 года и потом встречались много раз, но я не могу сказать, что хорошо его знал. Однако меня попросили прочитать речь в память о нем в Гётеборгском и Лундском университетах в день его похорон. (Я еще помню стрелку спидометра на от метке 160, ведь я должен был успеть вовремя.)

Его семья жила недалеко от Карлаплан в квартире, которая была похо жа на квартиру моих родителей на Фрогнер пласс, только больше. Это от носилось и к его комнате, и к его огромному домашнему архиву. Это выра жение вошло в разговорный норвежский язык благодаря делу Трехолта*. Вместе мы обсуждали «третью позицию», нашу общую позицию. Если бы я был шведом, мы, возможно, были бы конкурентами и он выиграл бы бла годаря своему огромному таланту политика. Но я был связан системой,

вкоторой немыслим был такой руководитель, как Пальме. У нас даже Гер хардсен был достаточно проблематичен. Ситуация в Норвегии остается та кой и до сих пор. Ведь Норвегия, так же как и ЕС, попалась на полном не понимании феномена Йорга Хайдера** в Австрии и всегда готова угодить Новому Защитнику.

Однажды я высказал свое несогласие с Улофом. Это было в Амстерда ме на большой конференции IPPNW (Врачи мира за предотвращение ядер ной войны), и речь шла о докладе Пальме. Его идея была блестящей. Без опасность зависит от безопасности противника: я могу чувствовать себя

вбезопасности от него, если он чувствует себя в безопасности от меня. От сюда мораль: используй только то оружие, которое ты разрешаешь исполь зовать другой стороне. Но дальше следовала привычная схема взаимного и контролируемого сокращения вооружений, и эта идея всегда терпела крах в Женеве. Эта идея не содержала понятия ненаступательной оборо

* Сотрудник Министерства иностранных дел Норвегии, разоблаченный как шпион, работавший на разведки многих стран, в том числе на КГБ.

**Йорг Хайдер – австрийский политик, бывший лидер австрийской ультраправой партии Свободы, которая получила на выборах в Национальное собрание в 1999 г. 27,2% голосов и стала второй по величине в Австрии.

ны, в ней ничего не говорилось о маленьких односторонних шагах, кото рые в конце концов стали решающими.

На одной крупной конференции я должен был произнести заключи тельное слово, подведя итоги и наметив линии поведения на будущее; и я обратился к Пальме, к другому моему доброму другу Арбатову и еще к некоторым с призывом обдумать все еще раз. Улоф выглядел недоволь ным. Арбатов улыбнулся.

Улоф Пальме умер смертью мученика в феврале 1986 года. Американ ская пресса едва сдерживала восторг, пока наконец до них не дошло, что такое писать просто нельзя.

Кто его убил? Я читал лекции в качестве почетного профессора имени Улофа Пальме в Стокгольме в 1990–1991 годах и имел там хорошие кон такты, и это дает мне основания полагать, что в этом деле замешан кон спиративный треугольник, одним из углов которого было правое крыло по лиции безопасности, вторым – бывшие сотрудники ЦРУ и Пентагона, фа натики антикоммунисты, которые подвергали его нападкам и не понимали, зачем нужен домашний архив. Третий угол никак себя не про явил. Когда наконец до него доберутся (а кандидатов уже было достаточ но), первые два угла будут оправданы. Давно пришло время создать меж дународную комиссию. Шведская полиция так же мало годится для рассле дования дел, связанных с шведской полицией, как и полиция Бергена для расследования собственных злоупотреблений.

Почему его убили? Этот вопрос представляет больший интерес, он был темой моей заключительной лекции весной 1999 года в Swedish College for Advanced Studies in Social Sciences (Шведском институте специальных ис следований социальных наук) в Упсале. Вот краткое резюме этой лекции.

Швеция была типичным представителем европейской цивилизации: она была экспансивна и кровожадна, была нацией эксплуататором, была нацелена на восток, dominus Maris Baltici, господствовала в Балтийском море. Короче говоря, по западным понятиям – цивилизованной нацией. Но затем фортуна отвернулась: в 1709 году Карл XII был разбит Петром I. Так принято говорить, когда аристократы офицеры, вооруженные пистоле тами, по обе стороны линии фронта гонят перед собой пролетариев и мел ких арендаторов, чтобы те убивали друг друга. Выигрывает тот тиран, под данные которого убьют больше подданных противной стороны.

В1809 году решалась судьба Финляндии*. Швеция получила Норвегию

вутешение. Наша же роль, по сути, как обычно, свелась к тому, что мы по

* В результате русско шведской войны 1808–1809 гг. территория Финляндии была присоединена к России.

меняли господина, хотя это назвали обретением самостоятельности и со чли поводом для великого праздника.

Но вот пришел шведский король* и дал новое название невеликодер жавной шведской политике – нейтралитет! А Пальме пошел еще дальше и превратил политику нейтралитета в великодержавную политику мира. Швеция и Пальме обожествлялись повсеместно, кроме вышеупомянутого треугольника, два угла которого наняли третий для «грязной работы». А на ше столетие потеряло одного из немногих великих людей.

Ось «Норвегия – Польша»

Она была профессором по гобеленам. В одно прекрасное октябрьское воскресенье польские власти закрыли крепость Вавелл под Краковом, чтобы один человек, то есть я, мог полюбоваться на гобелены. На улице под осенним солнцем стояли родители с маленькими детьми и ждали, ког да же наконец закончится эта официальная часть. Внутри крепости нахо дился я и страдал, но не только потому, что многим людям приходилось ждать. Я страдал также, думая об ожидающих меня гобеленах.

Я в них просто напросто ничего не понимаю, в этих огромных текстиль ных изделиях размером 4 на 10 метров. Мне нравятся картины Боттичел ли и Тёрнера, я получаю удовольствие от созерцания красок и форм Ван Гога, от картин Пикассо всех его периодов. Но когда все это исчезает и превращается в сложный узор на текстильных полотнах, пожелтевших по краям и несущих на себе печать времени, то я просто напросто убегаю в следующий зал музея.

Однако на сей раз я не мог этого сделать, поскольку все было устроено специально для меня. После одной из Пагуошских конференций я прочи тал публичный доклад в Осло о возможностях оси «Норвегия – Польша», о сотрудничестве между более слабыми звеньями в обоих альянсах, как сказал один мой польский друг. Я совсем не был уверен, что норвежское звено так уж слабо. Слабость требует силы, а ее мне недоставало. Однако можно было сделать множество небольших дел: в рамках обмена, конфе ренций по сокращению вооружений, туризма, совместных корпусов мира, сотрудничества между экспертами ООН, совместных исследований мира.

Утром следующего дня в дверь позвонил секретарь польского посоль ства. В этом не было ничего необычного. Но этот секретарь проявил чрез вычайный интерес и очень хотел знать, был ли мой доклад согласован

* Густав V (1858–1950) – король Швеции с 1907 г.

с норвежским министерством иностранных дел. Я сказал, что в этой стра не нет необходимости таких согласований, но обещал выяснить, имеется ли интерес к созданию такой оси, которая, конечно же, затронула бы и МИД Норвегии. Там проявили интерес. Из Варшавы поступило приглаше ние, меня просили приехать и обсудить все детали, поездить по стране, по беседовать с людьми. Все было согласовано с обеих сторон. Обаятельный польский посол Дорош и его жена были в восторге.

Я понимал, что это важно, и некоторую роль в конечном итоге сыграло окончание холодной войны. Были красные ковры, прием у министра ино странных дел, долгие беседы в польском МИДе. Была приятная дама

вспальном купе поезда. Было подписано коммюнике и сделан отчет. Все

впорядке, так, как надо.

Но я почувствовал во всех этих церемониях какой то налет саморазоб лачения. Дама – профессор, специалист по гобеленам, была сама по себе великолепна. Она действовала систематично. Она начала свой рассказ с левого верхнего угла, затем пошла на четыре метра вниз по вертикали, за тем на один метр по горизонтали, еще четыре метра вверх по вертикали, еще один метр по горизонтали. Ни один Сигизмунд не ускользнул из сети, свитой ею вокруг гобелена. Ржание лошадей, лай собак, мяуканье ко шек – все было охвачено. И наконец, умелым движением ткача она собра ла все нити в один обзорный пучок, как будто сам Декарт. Раздели пробле му на небольшие части, решай их по одной, а затем все в целом.

На один гобелен у нас ушло полчаса. В проем двери я видел следующий зал, где висело еще около двадцати подобных гобеленов, некоторые по меньше, но большинство побольше. Я чувствовал, как нарастает народ ный гнев на улице. Было понятно, как возникает революция, антикомму нистическая или антифеодальная. Эта масса народа была готова смести в одном потоке все гобелены вместе с ней и со мной. Последнее волнова ло меня больше всего. Как мужчину эгоиста, полагающего, что мужчина лучше и важнее.

И я позорно бежал под предлогом усталости, чему тот, кто меня знает, никогда бы не поверил. Мы вышли через боковую дверь, так как я не хо тел, чтобы массы увидели объект своего негодования.

Какова мораль этой истории? Мирная политика – отличная штука, это моя жизнь. Но участие в официальных мероприятиях с гобеленами – это слишком высокая цена. Спальный вагон и польская водка – это хорошо. Но без вмешательства правительства все может быть наверняка не хуже.

Выйдя на улицу, я увидел знаменитую пушку при неярком солнечном свете. На ней было написано: «Ultima ratio regis» – «Последний аргумент ко роля». Это был не мой аргумент.

Слежка

Читатель знает меня уже достаточно хорошо, в том числе и в политиче ском плане. Во внутренней политике мои взгляды ближе всего к «зеле ным», которые выступают в защиту прав человека, за гражданское обще ство, участие в общественной жизни, охрану окружающей среды и отказ от насилия. Во внешней политике во времена холодной войны я был сто ронником так называемого третьего взгляда, направленного против обе их сверхдержав, скептически относящимся к военным пактам, наступа тельным военным доктринам, гонке вооружений в целом и к атомному оружию в особенности, и преисполнен веры в контакты с обоими лагеря ми и крупными общественными движениями против ядерного оружия

исталинизма. Миллионы людей думали так же, как и я. Их число росло по мере того, как правительства оказывались бессильными решить стоя щие перед ними проблемы и избежать войны.

Кэтому следует добавить возникшую под влиянием Ганди веру в нена силие и невоенную оборону (в добавление к обычной ненаступательной обороне и народному ополчению), а также в исследования мира, т. е. в уси лия ученых, направленных на достижение мира. Моделью для меня послу жили исследования здоровья.

Я вырос в обществе, которое воспитало во мне веру в свободу мысли

ивероисповедания, свободу слова, собраний и передвижений, поскольку моя страна ратифицировала всеобщие и европейские декларации по пра вам человека и неустанно проповедовала эти ценности однопартийным социалистическим странам, где эти четыре основных вида свободы во времена сталинизма не существовали вовсе, а в постсталинскую эпоху были сильно ограничены. Диссидентов, пытавшихся отстаивать эти свобо ды, бросали в тюрьмы и психушки.

А затем оказалось, что Норвегия также подобна двуликому Янусу и ка жется демократией снаружи, будучи внутри авторитарным и полицейским государством. Норвежское государство сделало меня первым профессо ром по исследованиям мира. Премного благодарен! Но оно же натравило на меня Службу безопасности норвежской полиции (ПОТ) и шпионило за мной с 23 летнего возраста.

Во время моих публичных выступлений я не раз замечал в зале чело века, ведущего записи. Я уже видел его раньше, и я вспоминаю его колле гу, ирландского полицейского, с которым познакомился в Вене, где он при сутствовал на одном из руководимых мной семинаров. Он сказал: «Моя ра бота состоит в том, чтобы ходить на мирные конференции и записывать. Мы должны следить за общественным движением».

В телефонной трубке что то странно хрипит, а письма приходят с боль шой задержкой. Тому может быть много объяснений. Однако если все это сопоставить, то видно, что система работает.

Передо мной лежат кое какие документы. В результате порядочного скандала была разоблачена Швейцария. Через хороших друзей я попро сил достать «свое досье», сильно опасаясь, что такого не существует. Одна ко, будьте спокойны, оно нашлось. И я смог помахать им и зачитать отрыв ки, выступая по швейцарскому телевидению. Целых 25 лет власти шпиони ли за мной, а ведь я был иностранцем! Администратор гостиницы получал, видимо, грязные десятифранковые бумажки за донесения типа «Галтунг зарегистрировался в 19.30, ушел в 21.45 и вернулся в 23.30». Что он де лал в промежутке во время конференции по терроризму в Женеве? (Хоро ший вопрос, сказала моя жена.) Ну конечно же, я пил пиво с друзьями.

Что имела против меня Швейцария, чего доискивались ее власти? Это было в конце 1960 х годов. Что они хотели узнать? Что Галтунг неустанно говорил о созыве конференции по безопасности и сотрудничеству в Евро пе, что он хотел, чтобы мы сели за стол переговоров с коммунистами! Один греческий профессор, впоследствии посол Греции в ЕС (Иоанн Сиотис), один русский дипломат, занимавший высокий пост в ЮНКТАД [Конферен ция ООН по торговле и развитию] (Евгений Хосудовский) и я занимались развитием СБСЕ до Кекконена. Шпионить за нами было делом бездарно го правого экстремизма.

Передо мной лежит ответ ЦРУ на запрос о моем досье в США. Да, там есть «свобода информации», но они говорят НЕТ, когда в деле замешано иностранное государство. «Этот ответ нельзя рассматривать ни как под тверждение, ни как отсутствие подтверждения того, что у нас что то имеет ся или не имеется», – добавляют они. Словоблудие на всякий случай. Чтобы такое придумать, надо иметь докторскую степень Гарвардского уни верситета.

Подобно многим другим норвежцам, я потребовал свое досье в Норве гии и продолжаю работать над этим в США, так как хочу как нибудь опубли ковать сравнительное исследование по досье. Специально созданная госу дарственная комиссия Лунда попробовала копнуть в этой скрытой от глаз общественности, теневой части норвежской жизни и обнаружила, что слеж ки было гораздо больше, чем кто либо мог предположить. Следили даже за детьми, отдыхавшими в летних лагерях с левым политическим уклоном.

И все же тотальную слежку им не удалось установить; для этого необхо дим международный масштаб. Норвежский ПОТ принимает участие в меж дународной системе сотрудничества. Он получает от других поручения и да ет их сам. Маленькая Норвегия выступает здесь, пожалуй, учеником в шко

ле ЦРУ и ФБР. Так, например, ПОТ просят: «Последите за господином Х, ког да он приедет в вашу страну, а мы для вас займемся господином Y». Или еще лучше: «Y уже готов, давайте Х». – «Это смешно. Y – важный надутый профессор, а Х – член партии!» – «Какая там партия! Это уже было. Теперь нам нужны фундаменталисты!!»

Устанавливается курс: пять надутых профессоров за одного фундамен талиста.

Из надежных источников мне известно, что торг именно так и происхо дит. Интересно, что получила Швейцария в обмен на Галтунга и по какому курсу? Один молодой швейцарский ученый работал как то летом в Между народном институте стратегических исследований в Лондоне и обнаружил там мою фамилию в списке ученых, которых было запрещено цитировать. На Западе это называется академической свободой. Ну, как вы полагаете, это высокий курс?

Однажды, в январе 2001 года, я получил сообщение от своего адвока та, что мое досье рассекречено. Оно содержало 50 документов на 172 страницах и основывалось на слежке в течение 37 лет. Я мог забрать его. Это была большая папка с документами. 108 из них представляли собой газетные вырезки, мои статьи, интервью, отчеты о встречах. Я читал все это и задавал себе один и тот же вопрос: есть ли у них что нибудь обо мне, что может по праву считаться угрозой государственной безопасности? Мо жет быть, я совершил какую то глупость, сам того не ведая? Я прочитал следующее:

В четверг, 20 января 1966 г. мы видели, как Котляр, второй секретарь советско го посольства в Осло, вошел в ресторан «Багатель». Когда он снимал пальто, в ре сторан вошел Йохан Галтунг. Они поздоровались, и было ясно, что они знакомы. Затем они сели за один из столиков с правой стороны во внутреннем зале. Кот ляр заказал сначала обоим по порции супа и стакан молока для Галтунга. Позд нее им подали второе блюдо и кружку пива для Котляра. Напоследок они выпи ли кофе. Нам не удалось услышать, о чем они говорили. В 13.45 они попроща лись, заплатили по счету, вышли из зала и надели пальто. Затем они снова попрощались, и Галтунг вышел из ресторана. Минутой позже вышел Котляр.

(Досье на Галтунга, док. 21 из 50, стр. 29 из 172.)

Если бы они смогли истолковать мой заказ, то поняли бы, что стакан молока с самого начала означал резкий отказ с моей стороны. Существу ет определенное сходство между старшими офицерами и соблазнителями, а именно: их задача – заболтать партнера и склонить его к «сотрудничест

ву». И если они вместе пьют, это уже «может быть». Стакан молока против кружки пива означает твердый отказ.

Если бы они подслушали наш разговор, то услышали бы, как я сказал «нет» на его предложение продолжить «эту интересную беседу». Однако причину моего отказа они едва бы одобрили. Я никогда ничего не скры вал. Я вел открытую игру по следующей схеме: смягчать напряженность, сближать стороны, говоря им «не черное против белого, а серое против серого». Я не раз спасался бегством от пьяных офицеров, пытавшихся рассказать мне что то. Ей богу, интереснее общаться с водителями, но и они могут оказаться провокаторами. Котляр был для меня незначи телен. Если бы ПОТ действовал более эффективно, они бы проследили мои беседы на более высоком уровне. Это были политические беседы, в ходе которых я многому научился и использовал свои навыки впослед ствии.

Они понимали, конечно, что я, как и сейчас, был противником внешней политики Вашингтона и агрессивной политики НАТО. Согласно их логике

ив соответствии с психозом холодной войны, я был сторонником Москвы. То, что я был противником и тех, и других, находилось вне сферы их прими тивного мышления. Контакты означали, что я потенциальный предатель

ипоэтому за мной надо следить.

Суббота, 22 мая 1965 г. – заседание Студенческого общества. Основ ной доклад читал шведский профессор Гуннар Мирдал.

В 23.15 заседание закончилось (…) и другие сели в автомобиль с номе ром 13 95 66, марки «опель караван», принадлежащий Галтунгу, и поехали на Бьеркеаллеен, 55.

Смешно запрашивать информацию в Управлении регистрации автомо билей, чтобы узнать, что ведущие исследователи мира Швеции и Норвегии встречались после конференции. Видимо, это было сделано по заданию SДPO (Служба безопасности шведской полиции), которую сегодня подо зревают в причастности к убийству Улофа Пальме.

Приведу еще один отрывок из досье (Досье на Галтунга, док. № 19, стр. 26):

Из надежного источника (…) Сегодня, 9 марта 1965 г., поступила следующая ин формация: Институт исследований мира является подразделением Института об щественных исследований. Это негосударственный институт, которым руководит Эрик Ринде. Институт состоит из 3–4 различных отделов… и т. д.