Блаженны милостивые. Благотворительная деятельность Великой княгини Елизаветы Федоровны

Марфо-Мариинской обители в нашей Православной Церкви, а именно — как обитель диаконического служения, а сестер как диаконис, называя их этим именем в том же смысле, в каком их называет так 19-е правило Первого Карфагенского собора (т.е. по силе данных обетов и по одеянию, а не по хиротонии). Что в древней Церкви было ходячим наименованием “обетных дев” диаконисами, это видно из следующих слов Вальсамона в его толковании 15-го правила Четвертого Вселенского Собора: “То, о чем говорится в настоящем правиле (т.е. о рукоположении в диаконисы), совершенно вышло из употребления”; ибо ныне не рукополагают диаконис, хотя некоторые подвижницы в несобственном смысле и называются диаконисами».

При этом Елизавета Федоровна напоминает о голосе «великого московского святителя митрополита Филарета (Дроздова), который восстановление сего чина (диаконис) почитал “ни бесполезным, ни невозможным” и с радостью дал благословение на богоугодное намерение некоей девице, бывшей при Алтайской миссии, возжелавшей принести себя в жертву Богу служением “вере и человеколюбием” в миссионерском деле, “чая побед Христовых над царством тьмы” от сего служения женщины. Вместе с тем, как дорого знать каждой русской женщине, ищущей возможности послужить Христу девственным житием вне иноческого чина, что это благословение девицы, самые слова

ее о диаконисах были исторгнуты из уст святителя миссионером-подвижником, знаменитым архиепископом Алтайским Макарием, коего народ чтит как угодника Божия, приходит на его могилу за молитвой и исцелением и чает открытия его нетленных останков. (Его останки почивают в Волховском Тихвинском мужском монастыре Орловской губернии.)»

Предупреждая обвинения в подражании Западу, Великая княгиня сразу же говорит: «По образцу устроения благотворительности на Западе и у нас на Руси с начала XIX века и в течение его стали возникать разные человеколюбивые общества и, наконец, общины сестер милосердия. Но как на Западе эти общества получили чисто светский характер, так и наша русская системная благотворительность, возникшая под влиянием западных идей, получила в конце концов светский характер, что особенно ярко выразилось в открывшейся недавно и уже утвержденной московским градоначальником чисто светской благотворительной организации под именем Московского трудового братства, где уже с сестер милосердия сняли крест, заменив его повязкой соответствующего цвета. Если же современные нам общины сестер милосердия имеют еще пока вид церковной организации, поскольку сестры общин носят особое одеяние и на своем одеянии особые кресты, однако в существе этих общин не лежит во всей силе принцип церковной благотворительности и

принцип христианского устроения личной жизни каждой сестры. В самом деле, при виде сестры милосердия, носящей на груди крест, конечно, всякий христианин должен думать, что эта сестра обетная, посвященная Богу, Божий человек, о чем так ярко говорит крест на груди. Но что же думать нужно, когда этому же христианину приходится видеть японку-язычницу с крестом сестры милосердия на груди, ужели и она служительница и дева Христова? Или что думать, когда среди нашей общественной жизни видим сестру милосердия, после своих дневных трудов снявшую форму и крест и веселящуюся на балах, в театрах и других зрелищах? Очевидно, что в самой организации общин милосердия лежит причина, что обет, молитва и церковь здесь дело личной настроенности руководящих и сестер, но не самого устроения жизни, как, например, иноческого чина».

Заканчивает Елизавета Федоровна объяснения призывом к сочувствию ее проекту: «Верим и надеемся, что церковная власть утвердит за МарфоМариинской обителью милосердия служение в Церкви во образ сего древнего диаконата и призовет Божие благословение на благоуспешную деятельность возникающей обители милосердия во славу Божию, Церкви Православной и Отчизны родной. И с Божиею помощью открываемая обитель милосердия, если только судит Бог ей процвести и принести плод, пусть сделается как бы

школой сестер-диаконис при митрополичьей кафедре, откуда они могли бы идти работать, получая управление и поддержку от обители, в наши попечительства церковные и городские, в наши благотворительные учреждения и дома богатые и убогие, в деревни наши темные, бедные и скорбные, где деятельность сестер так нужна, чтобы спасти простую женщину от нахлынувшей на нее мути безверия. В заключение сей записки обитель хочет засвидетельствовать, что она хотя и идет к страждущим, но вовсе не для того только, чтобы служить человеческому стремлению выбраться из нужды, горя и страдания, твердо помня, что за грехи и гордость все мы наказаны страданием в сей юдоли плача и что, по слову святого Симеона Нового Богослова, даже недостойно истинного христианина всячески хлопотать избыть от скудости (7-е Слово Симеона Нового Богослова), но и затем, чтобы принести страдающему ту радость о спасении, которую благовествовали святые апостолы и которую благовествует Святая Церковь, призывая всех к покаянию и очищению греха, этой немощи всего человечества, ибо Бог по чрезмерной любви Своей к людям подверг их разным испытаниям в жизни сей, и Сам Спаситель мира подъял на Себя все скорби и лишения до Крестного пути и тернового венца…»

9 ноября 1911 года в Синоде рассматривалось ходатайство митрополита Московского Владимира о присвоении сестрам и настоятельнице

Марфо-Мариинской обители именования диаконис. Члены Синода постановили: 1) старшим сестрам Марфо-Мариинской обители, уже посвященным по особому церковному чину и давшим обет диаконисского служения на всю жизнь, усвоить искомое звание; 2) в параграф 24-й устава обители внести дополнение о принятии сестер в число диаконис только по благословению Московского митрополита, вопрос же о восстановлении древнего женского служения в Православной Церкви следует разрешить на предстоящем Поместном Соборе.

Под документом подписались семь архиереев, в том числе сам митрополит Владимир, активно защищавший и поддерживавший дело Великой княгини. Первоприсутствовавший в Синоде митрополит Санкт-Петербургский Антоний остался при особом мнении: «Пока не восстановлен чин диаконис в древнем его значении, сестрам МарфоМариинской обители не может быть усвоено именование диаконис, в чине коих они не состоят».

Кроме того, свое несогласие выразил епископ Саратовский Гермоген, заявив, что от такого рода «диаконис по одеянию» требуется лишь внешняя сторона служения: благотворение, врачевание, просвещение — при отсутствии духовно-нравст- венных или аскетических обетов внутренней непререкаемой дисциплины, вследствие чего, как опасался епископ Гермоген, «посвященная Богу часть души и жизни должна висеть над бездной

страстей и предоставлена быть неверным стихиям…». Епископ Гермоген усмотрел попытку возродить неканонический чин, существовавший в павликанской ереси, где действительно имелись нерукополагавшиеся «диаконисы по одеянию», и признал постановление Синода противоканоническим.

Суть возражений епископа Гермогена заключалась в следующем: «Хотя Марфо-Мариинская обитель — одно из наиболее благочестивых мирских обществ, но устав не приспособлен для применения строгих канонических правил, поскольку сестры не дают пожизненных обетов. Церковная дисциплина не может усвоить себе хаотические мирские начала, даже заключающие в себе благие намерения». В то же время на обязательную монашескую принадлежность общины указывали и другие, в том числе и будущий священномученик Сергий Махаев, законоучитель Московской Иверской общины, где Великая княгиня была покровительницей. Он писал, что без Духа Божия дело милосердия невозможно. Светская благотворительность имеет совсем иную основу, и без истинной веры она мало значит, если не сказать ничего, особенно в вопросах такого великого начинания, как институт милосердия и благотворительности: «…думали, что можно строить здание христианской любви на зыбком основании мирской благотворительности, забывая, что это значит желать действия без причины, так как

добродетель христианского самоотвержения есть проявление христианского духа, и нельзя требовать совершения этой добродетели от людей, не имеющих этого духа… Во всяком случае, милосердие, покоящееся только на естественных чувствах сострадания и долга, не имеет того богатства содержания, внутренней силы и устойчивости, какие присущи только христианскому милосердию».

Помимо этого, епископ Гермоген замечает, что «в древности существовал один-единственный, а не двоякий чин поставления диаконис, которому предшествовало тщательное испытание женщин, решивших хранить девство и чистоту, — на строго канонических началах восстановление этого служения не только полезно, но и необходимо».

Ни во Вселенских, ни в Поместных Соборах, признанных Восточной Церковью, нет прямого запрещения института диаконис. «Правда, в 11-м каноне V Поместного Собора в Лаодикее (конец IV века) отменяется поставление так именуемых стариц, или председательниц, но неизвестно, идет ли здесь речь о диаконисах. Прямые запреты женского служения имелись в канонах Галльских Соборов, хотя и в Западной Церкви диаконисы существовали до конца I тысячелетия».

Синоду не удалось достичь единства по этому вопросу, и дело было передано в последнюю инстанцию — Государю. Епископ Гермоген 15 декабря отослал телеграмму Императору Николаю II,

свою точку зрения. Это начинание должно занять “определенное место” в Церкви, иначе оно так и будет колебаться и после моей смерти, кто знает, скорее всего, будет преобразовано в монастырь или “светскую общину”. Мы исходим из строго церковного основания, православного во всех частях, и имеем благословение митрополита, который, разумеется, знает всю нашу жизнь. И ведь есть традиции “диаконис по одеянию”. Священный Синод находит, что сейчас как раз подходящий момент для того, чтобы поддержать Церковь, укрепить пошатнувшуюся веру и руководить паствой как добрый пастырь. Они надеются, что будут основаны дома сестер, подобные нашему; из-за одного этого мы должны быть утверждены как диаконисы. Первая ступень раньше была “диакониса по одеянию”. Вторая, высшая — “по рукоположению” (что хочет епископ Гермоген), — привела к разрушению этой общины: диаконисы стали играть такую важную роль среди духовенства, что их мало-помалу начали оттеснять, и так они и исчезли. (Синод настроен решительно против этого, и это очень мудро, так как современные женщины еще более хваткие и стремятся играть такую же роль, как мужчины.) Так как они не

Киевский Флавиан, архиепископ и экзарх Грузии Иннокентий, архиепископ Финляндский Сергий, архиепископ Волынский Антоний, архиепископ Полтавский Назарий, епископ Холмский Евлогий. Восьмым был сам обер-про- курор Синода В.К. Саблер.

были упразднены. Незачем ждать Собора (за что высказался митрополит Антоний). До сих пор я не писала тебе, так как мое дело находилось в Священном Синоде, но, поскольку у тебя теперь уже есть “доклад”, я хочу сообщить тебе свое смиренное мнение. Да благословит тебя Господь, мой дорогой. Поминай меня в своих молитвах. Твоя любящая старшая сестра и смиренная подданная Элла».

Великая княгиня Елизавета Федоровна опиралась на традицию так называемых диаконис «по одеянию», не рукополагавшихся и не претендовавших на особое место в церковной иерархии. Но поскольку она следовала примеру Флиднера и называла свою обитель «домом сестер», рассматривая ее как центр распространения целой системы подобных учреждений, то, естественно, вызвала негативные ассоциации и упрек в «подражании протестантизму» со стороны епископа Гермогена.

В письме Императору Великая княгиня писала: «Я смогла так хорошо поговорить с Аликс во время прогулки, но тебя — увы — я никогда не увижу одного. В поезде, наверное, снова будут люди, и мое дело к тебе лежит у меня на сердце теплым грузом. Я бы хотела, чтоб ты знал, что у меня на душе, чтобы совесть моя всегда была чиста пред тобой, — этого принципа я держалась всю жизнь. Видишь ли, мы просили о присвоении имени диаконис, что по-гречески означает “служительницы”, то есть служительницы Церкви,