Сказки северных гор

идумал. Тундра, пушистые пригорки, чахлая растительность. И даже горы вдали — они тоже косноязычны. Им нечего сказать о себе, кроме того, что им самим тяжко от избытка северного холодного камня. Так я думал, чтобы уменьшить свою досаду. Но затем, я взглянул на небо и поблагодарил себя за удачную мысль уйти подальше от дороги. Ничто меня здесь не отвлекало. Небо жило. И я понял его сразу до мельчайших движений облачков. Я был тогда счастлив от этого, хотя сейчас могу согласиться с вами, что это было и странно и, пожалуй, немного смешно.

Над горами клубился туман. Там рождались облака

иуплывали вдаль. Словно розовый светящийся газ на-

полнял облака. Он двигался, переливался из одного

вдругое. Конечно же, там солнце подсвечивало из-за гор. Но я просто не желал думать так обыкновенно. Нет, это небо дышало полной грудью, свободно и вдохновенно, потому что ни одной заботой не затрудняло себя

вэто утро, как, впрочем, и в предыдущие.

Потом в небе совершилось какое-то волнение. Розовое свечение, бурно принимая различные формы, вдруг резко опало вниз и приникло к горам. А в просветах блеснула голубая эмаль далекого горного воздуха. Это, конечно, ветер, крутясь, разгонял облака. Но я сказал себе, что небо обняло землю, как делало это неизменно

ивечно: и тогда, когда здесь полз ледник, и тогда, когда пролетали на юг только одни говорливые косяки птиц,

итеперь, когда по дорогам бежали между гор коробочки на колесах, называемые автомобилями, а в долинах скапливались и карабкались по тропинкам сосредоточенные существа в полушубках и валенках с разнообразным оружием в руках. Я радовался, что мог так думать. Мне

исейчас весело при воспоминании.

81

Ямог тогда делать все, что вздумается. Мне никто не мешал. Я захотел и повернулся, стал смотреть строго на север. Небо там было темно-синего цвета. Не слишком ломая голову, я мог бы догадаться без труда, что это и есть арктические массы воздуха, которые группируются для того, чтобы идти на нас грешных в наступление, согласно указаниям синоптиков. Конечно, я мог бы сказать себе

иеще, что передо мной кухня погоды. Но вместо этого я шепнул себе, что море отражается в небе. Оно, кстати, было очень близко — Баренцево море. Белые облачка иногда продергивались в том тяжелом небе. Они скользили

ипропадали. Я хотел, чтобы это обязательно были отражения парусов. Мне теплее становилось от таких мыслей. Я втягивал носом воздух и даже на губах чувствовал соль моря. Конечно, я обманывался. Но мне так хотелось, чтобы пахло морем. В том холодном небе отражались века. Под тем небом на своих остроносых ладьях ходили в набеги викинги, суровые норвежцы. Под ним, вдоль северных берегов Скандинавии, плавали на крошечных суденышках новгородцы, называвшие Нордкап запросто Мурманским Носом. Да, и те, и другие стоили друг друга.

Яприходил все в более хорошее расположение духа. Даже разрешил себе осторожно топнуть о наст валенком, посмотрел на снег, на торчащие кое-где камни и сказал вслух: вот я, наверно, стою на том самом шве, которым Скандинавский полуостров пришит к Большой земле. Придя к такому решению и испытав восторг, я почувствовал, что утомился и захотел есть. Тогда я вернулся в ожидалку. Регулировщик в будке опять продемонстрировал, что он ко мне в высшей степени холоден. В помещении те двое все еще спали. Довольный путешествием,

я принялся готовить еду.

82

Вынул из полевой сумки все то, что мне накануне дали на питательном пункте по продовольственному аттестату. Пачку концентратов овсяной каши я снес на стол регулировщикам. Им, наверно, она пригодится потом. Зато салом я занялся сам. Отколол ножом от полена щепку и обстругал острую тонкую палочку. Затем нарезал ломтями сало и приготовил куски хлеба. Потом наступило самое занимательное. Ломтик сала накалывался на деревянный вертел и совался в печку к языкам пламени. Сало вздрагивало, корчилось и начинало шипеть. Из него обильно капал жир. Тогда-то и подставлялся ломоть белого хлеба. Горячий жир капал на него, насквозь пропитывая мякоть. Капли, падая в пламя, шипели невероятно. Пламя вздрагивало и взвивалось вверх. А я от нетерпения испытывал сосущую боль в желудке. Но вот одушевленный ломтик сала придвигался еще ближе к пламени. Тут, товарищи, никогда не следует терять ни одной лишней секунды. Вмиг сало вспыхивало ярким огнем. Я выдергивал его обратно, сдувал пламя. Потом еще дул, чтобы немного остудить и быстро ел и напитанный жиром хлеб и тронутое румяной корочкой сало. Эта процедура отнимала уйму времени. Вкусный запах протомившегося на жару сала, видимо, добрался до ноздрей спавшего солдата. Он зашевелился и затем резко скользнул со скамейки вниз. При этом он даже не взглянул на меня, а сразу полез под лавку к вещевому мешку, настолько его захватило острое желание насытиться. Я только заметил, что это был не солдат, а офицер — лейтенант.

После этого я сварил чай в кружке регулировщиков, напился и поспешил к своему небу. Короткий день кончался. Последние краски отдавало небу подзакатное солнце. Да, это не оговорка, именно подзакатное, потому

83

что оно было гораздо ниже того места, где обычно принято понимать закат. В этих землях солнце зимой выше горизонта не выползает.

Я еще никогда не видел столько оттенков красного цвета. И хотя мне были отлично известны законы, рождающие это великолепие, я все же продолжал прежнюю увлекательную игру. Я сказал себе, что это небо, умирая, отдает живым существам весь свой пыл, жар, свой цвет. Но дальше я ощутил, что мое восприятие притупляется, меня от еды клонило ко сну. Так как в этот день я был сам себе хозяин, то я пошел и лег, чтобы не испортить этого взаимопонимания с небом.

Проснувшись, я обнаружил, что часы мои остановились. У печки на полене сидел лейтенант и, не отрываясь, смотрел на огонь.

—  Товарищ лейтенант, — сказал я, но он или не слышал, или не смог сразу оторваться от своих мыслей. Я не стал ему мешать и вышел наружу.

Была глубокая ночь, но небо продолжало жить. Я не ошибусь, если скажу вам, что это была огромная перламутровая чаша, опрокинутая над моей головой. И я с сильно бьющимся от восторга сердцем под ее просторным сводом вдруг ощутил себя незначительнее какого-нибудь кузнечика, попавшего под стеклянный колпак. Так я подумал тогда. Полосы цветного огня ходили в небе, как безмолвный хоровод, обезоруживая и подавляя мои мысли, не давая им идти дерзко и самостоятельно.

—  Товарищ майор! — вдруг окликнул меня человеческий голос, — вы меня звали? — Это, оказывается, лейтенант выскочил на улицу вслед за мной.

—  Нет, — сказал я, не подумав, забыв обо всем.

84

—  А мне регулировщик сказал, что вы меня звали, — сказал он.

—  Да, верно, — вспомнил я. — У меня часы остановились. Я думал у вас найти… Впрочем, все равно, если судить по небу, то сейчас не больше четырех часов ночи.

—  А я вас, товарищ майор, знаю, — радостно сказал лейтенант после минутного разглядывания моего лица. — Я вас видел в политотделе. Вы у нас проводили беседу.

—  Так ты из резерва, выходит? — начинал я все больше

ибольше возвращаться в обычный свой мир. С интересом приглядывался я теперь к лейтенанту, стараясь быстро

иясно составить о нем представление. Это не было трудным. Он весь был, как на ладони: простой, правдивый

инемного настойчивый в своей наивной откровенности. Видно, в резерв он попал сразу же после учебы и аттестации. Серебряные звездочки на его новых погонах сияли свежо, как первые снежинки, если только допустимо такое сравнение. Говорил он почти теми же словами, какими говорили с ним его преподаватели согласно учебникам

иинструкциям. Но он казался чем-то озабоченным, и по всему было видно, что и я должен был знать об этом.

—  Да, я состоял в резерве политотдела армии. А сейчас получил назначение в 193-й полк. Там прежнего-то замполита убило, — отвечал он на мои расспросы и продолжал более стеснительно. — Я бы вот просил вас, товарищ майор, посоветовать, с чего начать мне, как приеду. Понимаете, в первый раз трудно.

—  А ты не волнуйся. Не боги ведь горшки обжигают. Научишься и ты. На место приедешь, с людьми познакомишься — все проще станет. Да и я подсоблю. У тебя конспект для первой беседы составлен? — сказал я ему

как можно теплее.

85

ВЕЛИКИЙ УТЕШИТЕЛЬ

В эти три года, пока не началось большое наступление на нашем участке фронта, тяжело жилось здесь солдатам. Особенно севернее озера Толванд, там, где у высоты Горелая тянутся так называемые Гнилые Тундры. Если развернуть карту и от этих мест провести мысленно черту вниз, на юг, то, минуя шестьдесят седьмую параллель, она упрется в пунктирную линию, над которой во всех атласах мира написано — Северный Полярный круг. Многое тогда станет понятным.

От желтой болотистой воды слабели корни волос

илегко исчезала свежесть молодости. Лысели люди. Цинга мучила. Но больше всего донимала скука, отсутствие движения. Линия обороны в этих местах была жесткой. Немцы с одной стороны, наши — с другой, так

исидели, стерегли друг у друга каждый шорох. Шло время, и иные считали, что не стоит уже и шинель выбивать на снегу, и гимнастерку латать, и бриться, пока силой не заставят. Думалось: лишь бы кое-как до конца дотянуть.

Но солдата Семененько, с первых дней войны обитавшего в Гнилых Тундрах, хотя бы пятнышко запятнало, хотя бы хмарь какая-нибудь душу изъязвила. Нет, не-

заметно, словно и война только еще началась для него.

87

Ходил высокий, прямой, подтянутый, тонкий в талии. Быстрый, аккуратный. Приветливо смотрел: глаза голубые, яркие, а над ними золотистые ресницы и брови, словно пыльцу с ромашек ему в лицо кто сдунул. Кожа у него белая с краснотцой на шее у затылка, и всегда после бани над белой полоской воротничка огнем горело это место, как знак полнокровия и чистоплотности.

Офицеры им нахвалиться не могли, а бойцы говорили: «Ну, так ведь то Семененько!», как будто бы уже

водной фамилии заключалась вся его неуязвимость. А сам он настолько казался переполненным своим светлым ощущением жизни, что и соседа стремился озарить, если была в том нужда.

Летом одному автоматчику, рослому, неповоротливому и добродушному малому пришло письмо: «Любезный супруг наш, Никитушка, грешна я. Отвела меня от тебя другая любовь. Прости Христа ради! Советовали люди не писать, да обманывать стыдно, не какая-нибудь я …» и так далее. Истуканом сидел автоматчик и разглядывал листочки, не понимая окончательно, почему ласковая его жена ушла от него. После этого он плакал без всякого стеснения перед товарищами и офицерами. А ночью, выпросив у разведчиков водки, бегал от землянки к землянке и кричал, что убьет теперь Акулину, что не даст ей житья после войны. «А тому псу верткому тоже душу выну!» — он соперника представлял себе маленьким и хитрым, сумевшим каким-то жульничеством отнять Акулину. Потом он просил, чтобы его скорее пустили в разведку, что теперь ему жизнь совсем не дорога…

Ночь была тихая, изредка потрескивали выстрелы

врасположении боевого охранения, и немцы, наверно,

88

хорошо слышали Никиту, так он шумел. Низко над горизонтом стояло розовое полуночное солнце и коренастые сосны, неподвижно и широко раскинув темные ветви, казались распятыми в светлом небе. Было душно, как и днем. Никто не трогал Никиту и не останавливал. Бойцы отводили в сторону глаза, им думалось о своих женах. Только один солдат, до войны работавший фотографом, глядя на Никиту, брякнул неопределенно: «Сюжет!» Но это был неприятный человек.

На другой день Никита утих. Он весь обмяк, словно бы все мышцы его большого тела упустили упругую вязкую силу и теперь тянули его к земле своим тяжким весом. Лицо, наоборот, огрубело и застыло в гримасе отвращения.

А еще через два дня десятерых человек из взвода нарядили веники вязать. Сверху пришел этот приказ. Кое-кто попроще говорил, что это для солдатских бань парильный материал заготавливается; другие поосведомленнее высказывались, что это коням на зиму в виде корма может пригодиться, с подвозом фуража, мол, неблагополучно, ведь немец Мурманскую дорогу сильно бомбит. Так или иначе, но пошли и Никита с Семененько в березняк. Во время перекура Никита со вздохом опустился на сваленную немецким снарядом сосну. Семененько подошел и сел рядом. В листве березок птичка трудолюбиво, с робким шумом, шелушила затвердевшие сережки на ветках. Пахло душистой прелостью, как сеном после дождя.

—  Зачем, голубь, крылья опустил? — сказал Семененько задушевно.

—  Все равно порешу ее. Только выжить бы теперь, — выдохнул автоматчик, не глядя на соседа, словно самому

89

себе наказывал, наперекор недавнему горячему желанию погибнуть.

—  Зачем же это молодую жизнь давить? По какому такому закону? — удивленно сдвинув брови, спросил Семененько.

—  Да пошел ты, юрист еще какой тут, — вяло отмахнулся Никита.

—  Уйти легко. Встал и ушел. Вон и она ушла. Сам виноват. Любовь не крепка была, не сумел привязать. Все, наверное, тоже рукой махал вместо делов-то, — похорошему рассмеялся Семененько.

Автоматчик резко обернулся к собеседнику, словно впервые заинтересовался его личностью.

—  Да я что ли ее за язык тянул клятвы давать, божиться, а? — тихо спросил он.

—  А что клятва? — задумчиво сказал Семененько, — ведь живой человек давал. Вон и дерево обещается вверх расти, а возьмет да и покривится. Глупости эти клятвы, как кила на шее.

—  Да мы же здесь за них… — крепко выругался Никита и закричал в свежем приливе бешенства, — кровь льем, жизни кладем!

—  Ну, так что же ты думаешь, — прищурился Семененько, — за это теперь ты всему свету господин, можешь ножкой стукнуть? Для врага ты, конечно, еще шишка большая. Гроза! А своему человеку ты — ровня.

Никита ничего не мог ответить, только глаза его бегали по лицу Семененько, силясь разыскать хоть маленький след насмешки. Но тот был открыт для него: голубые глаза умно и честно отвечали на взгляд карих, влажных от обиды, глаз автоматчика.

—  Да и врешь ты знатно, — улыбнулся Семененько, — где это ты кровь пролил? Не успел еще. А я тебе скажу,

90