Сказки северных гор

к ним жалких еловых лап, иголки которых были покрыты копотью и злым мхом-пылюном.

Но две девушки, одна — высокая и тонкая, другая — маленькая и плотная — не боясь выпачкаться, вбежали дальше, вглубь ельника, и остановились на крошечной поляне. Там из-под осыпавшейся серой хвои и пыльных листьев чертополоха на них, вдруг, пытливо посмотрели розовые яркие глазки зацветающего брусничника.

—  Женя, Женя, какая прелесть! А я думала, что на севере все мертвое, — крикнула высокая.

—  Настенька, да нет же, это просто чудо, чудо! А еще говорят, что на свете чудес не бывает. Вот неправда, бывают, — крикнула маленькая.

И обе, взявшись за руки, радостно запрыгали и поцеловались в приливе острого, но не осознанного восторга.

Затем, вдруг, призывно загудел паровоз, и люди с веселым шумом расселись по вагонам. Сбежали вниз и девушки. Поезд ушел, а ели, готовясь принять на ветви новые порции горячей угольной пыли, с тоской вспоминали, как

иони сами когда-то были такими же зелеными, свежими

игордыми, как эти уехавшие веселые и нежные девушки.

Ате, о ком так долго еще шептал растревоженный старый ельник, мчались в то время все дальше на север

ипели бойкую песню, стараясь дерзостью исполнения заглушить стук колес. Они впервые ехали на фронт и торопились скорее прибыть на место. Их юные души так были взволнованы путешествием и предстоящим посвящением в тайну войны, что девушки забывали во время поесть и все выглядывали из теплушек, с наивностью ожидая каждую минуту серьезных событий.

До войны девушки жили с родителями в большом городе. Они закончили в школах десятые классы и уже

51

учились в институтах. Теперь они ехали выполнить свой долг. На них были возложены обязанности читать письма всех людей с фронта и вычеркивать то, что попадало под запрет военной цензуры.

В тех местах, куда вез их поезд, раньше никогда не селился человек — редкий охотник забредал сюда, выслеживая зверя. Но теперь среди запущенных природой урочищ, каменных нагромождений лапландской тундры, полусухих межозерных тайбол разместилось население целого города. Люди, пришедшие сюда только с одной целью — воевать, тем сильнее цеплялись за прежнюю жизнь. Они продолжали с еще большей жаждой любить, мучиться, обманывать, ненавидеть, искать новых привязанностей, мстить за старые обиды. Одни требовали или обещали сами, другие проклинали или тревожно мечтали и молились. Потоки сильных человеческих чувств переполняли эти, когда-то сонно-безмолвные, заболоченные леса, где обычно по весне лишь лоси властным рехканием сзывали к себе подруг.

И девушкам, разместившимся в наскоро построенных лесных жилищах, не пришлось даже и осмотреться толком. Движение писем ни на день не пресекалось, оно лишь ослабевало на время боев и возрастало в периоды затишья на фронте. Нужно было успевать прочитать все письма.

Случалось так, что укрытые в лесу, они месяцами видели только друг друга, и самых близких соседок, разделенных легкими фанерными щитками. И все же мир запутанных и часто обидных взаимоотношений чужих людей вплотную вставал перед ними во всей беспомощности. Письма страстные, угрюмо-правдивые, целомудренные и пошлые, бесстыже-веселые, откровенные, но

52

грубые, сентиментально-лживые, злобные и радостные, все они проходили через их руки. Каждая девушка сразу узнавала столько, что, может быть, и за всю жизнь в другой раз не пришлось бы им узнать всем вместе.

Погрустнели они, посерьезнели. Многим опостылела эта работа. И то, что раньше ловилось с таким прямодушным любопытством или даже остреньким интересом, теперь воспринималось уже с разочарованием и досадой. Часто по ночам они перешептывались на нарах. Многие плакали и клялись никогда не любить никого, раз самое святое и чистое в жизни так тесно сплетается с обманным и грязным.

Но те двое — высокая-тонкая и маленькая-плотная, когда выпадал досуг, убегали в лес и там по-прежнему хватались за руки и трепетно смотрели друг другу в глаза.

—  Женя, Женя, все это не так страшно! Я верю, что найду простого и честного человека. Я найду его. Я полюблю. Ведь не любить нельзя, правда, нельзя, Женя? — спрашивала высокая — мечтательная и робкая девушка.

—  Нет, нет, Настенька, ничего не нужно бояться в жизни. Даже хорошо, что все так сложно. Пусть даже иногда нечестно. Люди ведь не святые. Нужно только открыто смотреть правде в глаза и бороться за свое счастье. Изо всех сил хвататься и никому не отдавать, — говорила маленькая девушка — порывистая и упрямая.

И они опять бежали просматривать чужие письма, которые стекались со всего участка фронта. Они прибывали из самых отдаленных мест, в том числе и из ущелья Сервессуальчуальм. Оно вело к озеру Толванд, разделяющему позиции наших и немецких стрелков.

Сервессуальчуальм — по-русски означает Залив Оленьего Острова. Люди недоумевали, откуда в гористой

53

местности такое морское название. Некоторые полагали, что озеро Толванд раньше было много шире, и вода заливала ущелье. Но имелись и другие мнения. Один журналист, часто бравший здесь у разведчиков материал для военной газеты, сказал как-то:

—  Все это объяснимо. Осмотритесь вокруг внимательно. Разве эти горы — не каменное море? А эти утесы и гранитные пласты, не бурные ли волны, которые застыли? Нечего и голову ломать. Это правильное, толковое название.

—  Вы красиво говорите. Мы любим ваши стихи в газете, — сказал ему тогда один из разведчиков, — но вы забыли про Олений Остров. Или, может быть, по-вашему, олени это тоже какие-нибудь рыбы или раки?

Разведчики громко рассмеялись, улыбнулся и сам поэт, он не обижался на этого человека — любимца всех храбрых и сильных людей. Его звали Андреем. Он был командиром самого лучшего взвода разведчиков. О выносливости его рассказывали чудеса. Он мог сутками без пищи исхаживать десятки километров, и если в конце пути забывался на час коротким сном, то вставал еще свежее и еще отчаяннее.

Однажды, после легкого ранения, Андрей вернулся из тылового госпиталя. Все заметили, что будто огонь, раньше только тлевший в нем, теперь прорвался наружу. Он вспыхивал в его глазах, пылал языками золотого пламени в его светлых волосах, когда Андрей пятерней ворошил их в порыве какого-то необъяснимо радостного движения всего тела.

Только стал он с тех пор куда-то все отлучаться: в неделю раз, два раза в месяц, и летом, и зимой. На шесть или восемь часов исчезал он. Больше командир роты не

54

разрешал, беря свою личную ответственность. Но Андрей никогда не подводил его. Обычно он являлся под утро, стучал в землянку дежурному и никто бы не мог заметить ни по его лицу, ни по движениям, что шел он почти всю ночь пешком, или бежал на лыжах. Командир роты все же сказал ему раз:

—  Слушай, вот я узнаю, кто она и напишу, что ты, хотя и вынослив, как лось, но не двужильный же в конце концов. Пусть пожалеет твои силы немного. Не будь я тем, кем я есть, если не напишу!

Письмо получила высокая тонкая девушка из цензуры. Прочитав, она сильно покраснела и быстро сунула письмо в карман.

Но вечером к ней сердито подбежала маленькая плотная ее подружка.

—  Настасья! — сказала она внушительно, — этого я никак не ожидала от тебя. За последнее время что-то скрытничаешь. Думаешь, я не вижу, как куда-то бегаешь по ночам? Говори прямо, в кого влюблена?

Высокая тонкая девушка вздохнула, но не от обиды, а от счастья и промолчала.

—  Кто он? Говори прямо или дружбе нашей конец! — сердилась все больше и больше маленькая, — ну, кто он?

—  Олень из Сервессуальчуальма, — сказала, наконец, высокая.

—  Да ты с ума сошла! — ахнула маленькая, — я всегда знала, что ты фантазерка. В любом облачке мерещится тебе какая-нибудь фигурка. Но я никогда не считала тебя настолько сумасшедшей, чтобы слышать такие глупости.

—  Не сердись, Женя, я это, так просто, пошутила от радости. Это товарищи его зовут оленем. Потому что он самый сильный, самый благородный, самый

55

выносливый и самый красивый, — сказала высокая и счастливо засмеялась, она отчетливо представила себе своего избранника.

—  Где же ты с ним ухитрилась познакомиться? — все так же недоверчиво и строго спросила маленькая, но уже обняла подругу и придвинулась ближе, чтобы никто больше не мог слышать этой тайны.

—  На дороге. Помнишь, я как-то ушла от вас. Я убежала. Я плакала, мне было так тоскливо. Помнишь? — начала рассказывать высокая, — Я ушла тогда на дорогу. Мне нравятся здесь дороги. Они печальные, но живые. Около них всегда журчит вода, здесь много ручьев, и постоянно кажется, что кто-то говорит, не умолкая. Помнишь, было уже поздно тогда, но разве летом здесь бывает темнота? Я шла и успокаивалась. Я думала. Ты называешь это глупыми мечтаниями. Он догнал меня на дороге и заговорил. Он возвращался из госпиталя. Это совсем рядом. Из двенадцать сорок два. Ты же знаешь этот госпиталь? Да, он заговорил со мной… У него были совсем золотые волосы… Так началось.

—  Ну, а что же, что он сказал? — обняла еще крепче маленькая высокую.

—  Он сказал очень смешно: «Какая Вы отважная, Вы шагаете прямо к немцам в лапы».

—  Ну, а ты что сказала? — поторопилась узнать маленькая.

—  А я сказала: «Неправда, они же ведь далеко отсюда». —  А он сказал: «Я и не говорю, что они близко. Но у Вас такой вид, будто Вы идете прямо на край света».

А я сказала: «Я и хотела бы сейчас идти на край света». Он сказал: «Ну и пойдемте. Я доведу Вас туда. Я знаю здесь все края света».

56

—  А потом, о чем еще потом говорили, Настенька? — шептала маленькая и даже поцеловала высокую от избытка чувств.

—  О многом. Уж и не вспомнишь сейчас, Женя. Мы

ипотом с ним много говорили. С ним всегда интересно говорить, он самый умный, самый развитый, — сказала высокая.

—  Но как же вы встречаетесь? Ведь он же ужасно далеко отсюда. Ведь это на самой передовой. Это больше, чем пятьдесят километров, — нашла маленькая для себя новое беспокойство.

—  Но я же тебе сказала, — улыбнулась высокая, — он сильный и быстрый, как олень. Ему ничего не стоит пробежать или пройти столько, сколько он захочет. Зимой — он на лыжах. А потом всегда же найдутся попутные машины. Он мне сам говорил об этом. Правда, видимся мы не больше получаса. А один раз говорили только десять минут. Это был самый несчастливый день в моей жизни…

Ей взгрустнулось, но потом она опять заговорила

икогда они забрались на свои нары, то до подъема доносился в тот раз из их угла жаркий шепот. С тех пор маленькая девушка знала о каждом свидании подруги с ее милым.

Как-то зимой он, прибежав на лыжах, объявил, что пробудет больше, чем обычно — целый час в его распоряжении.

—  Какая я счастливая, Андрей! Я, пожалуй, самая счастливая, — шепнула ему высокая девушка, — но кого же я должна благодарить за эту щедрость? Ротного? Его?

—  Нет, фрицев, — засмеялся ее милый, — мы отправляемся к ним в гости. Вот почему я тут сегодня.

57

Я не должен тебе этого говорить, но я скажу. Если бы даже ты была шпионкой, все равно не успела бы никого предупредить, так быстро мы все сумеем сделать. Но ты должна знать, ты должна думать обо мне все время. Мне так нужно… Мне так легче будет.

—  Андрей, не говори тогда. Молчи. Я и так о тебе думаю, не переставая, и днем, и даже ночью. Я вижу тебя во сне, — сказала высокая девушка.

—  Нет, на этот раз ты должна думать и лучше, и больше. Мне уже будет мало прежнего. На этот раз у нас нелегкое дело. У меня должно быть больше сил, чем всегда. Мы идем завтра на рассвете… — сказал он.

Она ничего не сказала и только без стеснения прижалась головой к его плечу, а потом они прошли по тропинке за деревья, где стояли срубы конюшен. Там у стен, пахнущих конским потом, было и не так ветрено

итеплее.

Омногом было переговорено в тот час между ними. А под конец высокая девушка спросила о том, что давно ее волновало.

—  Андрей, — сказала она, — скажи, почему мне ни разу не попадались в почте твои письма. Ты не пишешь разве… Ты, может быть, боишься, что я что-нибудь узнаю? Например, есть же такие, которые пишут двумтрем девушкам. Я хочу знать, разве тебе некому-некому писать? Или ты боишься, что я подумаю о тебе так же, как и о них?

—  Я ничего не боюсь, — сказал он и засмеялся, — это ты боишься, потому так долго и не спрашивала об этом. А я не боюсь. Мне просто некому писать. А если бы и писал комунибудь, так все равно бросил бы с тех пор, как узнал, что

ты сможешь прочитать. Но не от страха, а просто от стыда.

58

—  О, Андрей, если б ты знал, как я еще сильнее, еще лучше о тебе теперь стану думать! — сказала высокая девушка, но он не смог даже на этот раз ее покрепче обнять. Пришел конюх и начал выводить мерина, чтобы ехать за очередной почтой. Они расстались.

И вот прошла неделя, потом еще одна, кончился месяц, ушла половина второго месяца, а Андрей не приходил больше, и вестей от него не было. Но высокая тонкая девушка держалась спокойно. Маленькая вела себя с большим волнением, она все думала, почему же прекратились свидания, но не задавала вопросов, остерегаясь поранить сердце подруги.

Но однажды она подошла к ней и села рядом бледная, — белее, чем береста годовалой березки.

—  Настюша, — сказала она, — милая моя, бедная. Я прочла сейчас в одном письме. Там пишут, что Андрей схвачен немцами. Там есть подробности боя, он был ранен. Я, конечно, все вычеркнула. Об этом не разрешено писать. Да, может быть, и неправда… Я теперь понимаю, почему ты молчала. Ты держалась молодцом. Я даже и не подозревала о твоем горе. Ты давно знала?

Однако высокая девушка ничего ей не ответила. Она молчала, словно ничего не слышала, словно вся окаменела с ног до головы. Может быть, только поэтому она и не упала сразу же на пол.

Когда она очнулась, то до странности радостно улыбнулась.

—  Он вернется. Он убежит от них. Я знаю. Мне только нужно о нем думать так же сильно, так же хорошо, как и прежде. Он убежит. Он — самый выносливый человек на земле. Я буду ждать — сказала она.

59

Промелькнули две-три недели, и снова к высокой девушке подсела маленькая ее подруга.

—  Настюша, — сказала она, — я опять прочитала одно письмо. Там пишут, как допрашивали какого-то немецкого пленного. Он показал, что Андрея расстреляли. Я, конечно, вычеркнула. В частных корреспонденциях нельзя об этом. Ну, а потом, возможно, и неправда…

—  Конечно, неправда, — спокойно сказала высокая, — он вот-вот должен вернуться. Я жду.

Прошло еще несколько томительных месяцев. Маленькая плотная девушка не выдержала больше. Она подсела к подруге и сказала со всей своей обычной порывистостью и страстностью.

—  Знаешь, Настасья, я хочу опять с тобой ругаться. Ну, разве так можно себя мучить. Встряхнись. Ведь это доведет до сумасшествия. Ты как мертвая. Ты понимаешь, так же нельзя, это гибель. Разве у других девушек не погибали их любимые, разве не убивали и женихов, и мужей. Надо жить. Надо держать себя в руках. Ты найдешь, может быть, и еще лучшего. После войны останутся люди. Всех не могут убить.

— Лучше его никого нет, — упрямо сказала высокая. —  Дура! — от всего сердца сказала маленькая, — но ведь его уже нет. Это факт. Ты с ума сойдешь. Надо легче смотреть на такие вещи. Надо искать свое счастье. Ты еще девчонка. Да если бы он был на твоем месте, он бы давно утешился. Ты же сама читала о подобных вещах.

И за это нельзя уж так строго судить.

—  Я не знаю, зачем ты все это говоришь, — сказала высокая, — он должен вернуться. Я думаю об этом все время. Он прибежит, он же олень, ему не страшны расстояния.

60