Сказки северных гор

думаю, совесть ее будет за тебя спокойна. Вот посылаю на тебя наградной лист полковнику.

Сидевший спокойно до этого момента разведчик резко поднялся, словно его хлыстом стегнули.

—  Эту бумагу нужно разорвать, — сказал он, вдруг, отчетливо и, глядя разгоревшимися, черными без зрачков, злыми глазами, поспешил продолжить, — ты награждай за смелость, за мужество… Ну, за находчивость. Храбрость. По закону чтобы, а совесть оставь в покое. Не одаривай.

—  Вот тебе и раз? — сказал майор, — какой же истый солдат от медалей отказывается? Вон три на груди уже красуются, четвертая сердце порадует. Я твою душу знаю.

—  Не знаешь моей души, товарищ майор! — возбужденно сказал Сидор, — не знаешь. Я немца убил. И эту … хотел. Она не лучше немца. Вся разница, что баба, да шпалера в руках у нее не было. А так — одинаковая дрянь. Ты думаешь, у норвежцев дрянных людей нет? Паршивая бабенка, так и затрусилась вся, когда требуху свою опять увидала.

—  А как бы ты посмел? — строго сказал майор.

—  А так. Из немецкого шмайсера, его же пулей, — резко говорил Сидор, — там битого народа — направо и налево валяется. Сарай целый одной немчуры. И внимания не обратили бы. Война. А золото спрятал бы. Даром, что со мной сидора не было, сумел бы. И не нашли, не узнали бы.

—  Так что же… —  А веселье обуяло, вот что, — неожиданно засмеял-

ся Сидор. От возбуждения ли, от злости, но таким же, как и тогда на горе, усталым недобрым смехом, — как

121

посмотрел на немца, смех меня разобрал. Принял он на себя власть похлеще своих генералов. Так и сгиб, как кошка. А эта баба тоже душу золотому начальству отдала, даже крови моей не заметила, бабьей своей жалости не открыла. Что же, думаю, и я такой же, как они? Ведь я — грешный человек, люблю эти штучки, кренделечки червонные… Нет, черта с два! Другой я! Шалишь, своего ума человек. Не вытянет надо мной та власть. Силенок не хватит. Вот она, душа то моя, майор, какая!

Они некоторое время постояли молча друг перед другом, потом Сидор по всей форме попросил разрешения уйти. Майор кивнул головой.

В тот же вечер майор пил чай в полуразваленном норвежском домике — временном штабе батальона. Угощал его командир батальона. Они были искренне уважающие друг друга приятели. Заместитель командира батальона казался опечаленным.

—  Понимаешь ли, — сокрушенно сказал он, — попутал меня нынче лукавый. Жестоко попутал, просто душу всю зачернил. Есть тут у нас, у разведчиков, один оригинальный человек. Я его с начала войны знаю. До войны он свихнулся немного, сбился с пути истинного, ну, короче говоря, воровал. Наказание отбывал в лагерях. Как война началась, он рапорта до самой Москвы досылал. Просился кровью вину смыть. Таким я его с самого начала и узнал. Он у нас чудеса творил. Пулемет раз с немецких позиций выкрал, пулеметчика пригнал. Это еще до тебя было.

—  Да знаю я этого солдата, — сказал командир батальона, полный неторопливый мужчина, бывший учитель, и в силу этого относящийся ко всем спокойно и снисходительно, как к детям, — Сидором, кажется, зовут. Бирюк такой, обособленно все держится.

122

—  Он, он, — сказал заместитель комбата, — так вот, приходит тут ко мне на днях одна гражданка. Норвежка. Видно, буржуазная дама. В руках чемоданчик — изумительный, золоченый. Говорит она мне что-то, а я ни слова не понимаю. Переводчик в штабе полка сидит, а ты тут, как хочешь, так и токуй с населением. Туда, сюда, она в слезы, все что-то рассказывает, чемоданчик открывает, а там одно золото. До того дошла — в руку мне сует. Я скорее дверь прихлопнул, увидит, думаю, кто — скандал. Еле, еле выпроводил, потом уточнил коечто из донесений. Странная какая-то история, думаю. Вот тут-то и попутал нечистый. Заподозрил Сидора, не выдержал, думаю характера, обидел бабу. Целое международное дело.

—  Может быть, тебе налить? — перебил его командир батальона, имея ввиду вовсе не чай, — а то когда опять доведется выпить.

—  Наливай, — сказал заместитель комбата, — решил я тогда Сидора попытать, искусить. Не хуже следователя какого-нибудь разговор придумал. Ну и провалился. Он меня так научил, так научил. В человека, выходит, вера у меня слабая оказалась.

Он еще долго обижался на себя, подробно рассказывая весь разговор с разведчиком. Командир батальона, не перебивая, слушал и только под конец тоже вздохнул:

—  Да, — сказал он, — огрубели мы. Сильно за войну огрубели. Деликатность чувств всякую утеряли, проникновенность ослабили. Ну, хорош же ты! Даже идеологически у тебя это как-то не того. Разве можно веру в человека терять? Да без нее много и не повоюешь. Давай выпьем. Будь здоров! Ты хотя б из литературы

123

что-нибудь почитал…. Эх, да и всем нам не мешало бы этим заняться. Того же Тургенева что ли… Хорошо пишет. Да, все недосуг, все некогда, время такое. Вот и грубеем, вот и ошибаемся.

—  Ну, брат, я ошибку эту свою с Сидором исправлю при удобном случае, — сказал, выпив и встряхнувшись, заместитель комбата после минутного молчанья, — он заслужил добрую славу, он ее и получит. Будут еще возможности.

Такая возможность скоро представилась, но уже в Венгрии, куда дивизию перевезли после полного освобождения северной норвежской области. Там — в Венгрии — она принимала участие в боях близ Секешфекервара.

Батальону путь преградила река Капош. Немцы изо всех сил старались не допустить русских на свой берег. Вода кипела от разрывов снарядов. Даже видавшие виды разведчики приостановились. Среди них был и Сидор.

Он смотрел в сторону врага. И, вдруг, в желтом дыме лопнувшего гаубичного снаряда он увидел ведьму в черном стальном шлеме. Она, точно, отплясывала жеманный чардаш. Сидор, хотя и заметил на ней распахнутую венгерку и ярко начищенные сапожки с высокими точеными каблучками, все же отчетливо понял — это сама его смерть. Но тут, и в последний раз, ведьма своего не добилась.

—  Что же, ребята, скучать нечего. Надо дело делать, — сказал Сидор зло, зная, что кому-то нужно решаться, — и, увлекая товарищей, бесстрашно бросился в воду первым.

Но том берегу Сидор пал. Посмертно ему присвоили звание Героя. Но вручить золотой знак было некому.

124

СУМЕРЕЧНЫЙ ЧАС

В пылу ожесточенных боев за рекой Западная Лица и с выходом к Печенгскому фиорду никого как-то особенно не беспокоила мысль, что потребуется знание еще одного иностранного языка, кроме опостылевшего всем немецкого. Но вот немцев отбросили за норвежскую границу, освободили Киркенес, и тогда явственно стал ощутим этот пробел. Генерал приказал немедленно, самолетом, доставить переводчиков из Мурманска.

Пока это все делалось вполне официально и внушительно, нашелся человек, который частным порядком, тут же на месте, объявил себя переводчиком с норвежского на русский, и наоборот.

Макар Иванович числился рядовым красноармейцем по штатной ведомости одной из самых славных полярных дивизий, бравших и Печенгу, и Никель, и Киркенес. У него, конечно, была фамилия, но ею пользовалось только начальство в тех случаях, когда по должности приходилось писать какой-нибудь рапорт о личном составе, в котором фигурировала и особа Макара Ивановича. Все остальные, сталкивающиеся с ним ежедневно, запросто называли его по имени и отчеству. Они считали, что это наиболее точно выражает его сущность,

126

как штатского человека, вооруженного лишь в силу необходимости, в то же время определяет их отношение к нему, как уважительное.

При взгляде на Макара Ивановича, прежде всего, поражала его худоба. Он очень любил поесть, но почти никогда не наедался, хотя пищи хватало. Он неизменно оставался самим собой, то есть Шкилетом, как его иногда называли товарищи в приливе сердечности. Чаще всего они выражали привязанность тем, что делились с ним хлебом. Они души не чаяли в Макаре Ивановиче. Там, где бывал он, солдат не мог пропасть от скуки. Веселость, по крайней мере, десяти жизнерадостных, полнокровных людей умещалась в одной этой сухопарой и даже худосочной фигуре.

Вторая особенность этого человека открывалась ровно в тот момент, когда он делал какое-либо движение. Его руки и ноги представлялись скрепленными с телом посредством очень подвижных шарниров. Вначале такая разболтанность организма поражала, потом все разом разъяснялось. Родители Макара Ивановича, цирковые артисты, с детства подготавливали его тело для работы на арене. Был ли он до войны заметной фигурой на этом поприще — никто не знал. Но здесь, на фронте, это был сам бог клоунады, воплотившийся в образе Макара Ивановича для всеобщей солдатской радости.

И вот, через сутки после того, как батальоном дивизии был занят небольшой населенный пункт, в полдень к автоматчику Толоконникову торопливо подошел его товарищ по взводу.

—  Слушай, ты знаешь, Макар Иванович… — сказал он, улыбаясь при одном упоминании имени, — шумит, что он переводчик.

127

—  Переводчик? Чего? — раздельно и недоуменно спросил Толоконников, неторопливо перебирая части оружия, которое он начал чистить.

—  Не чего, а кого, — пояснил боец, будучи все еще не в силах убрать с лица неуместную для серьезного разговора широкую улыбку, — норвежцев переводить желает. С их речи на нашу, говорит, перевод, а с нашей, значит, на их. Понял?

Толоконников — мужчина с массивным, мускулистым телом, бывал обычно спокоен, большей частью молчалив, но если уж говорил, то всегда язвительно, как бы вслух думая, к обиде тех, о ком заходил разговор.

—  Это вот ты не понял, хлопотун, Макар тебе голову замутил. Что переводчик он, так это я давно знаю. Хлеба он переводчик. Это мне доподлинно известно, — сказал он, не спеша и не глядя на собеседника, а только задумчиво перекладывая с места на место затвор и другие детали автомата, словно прикидывая, откуда ему сноровистее будет их потом взять для смазки.

Больше Толоконников ничего не сказал. Но и это было вполне авторитетное суждение, потому что львиная доля хлеба перепадала Макару Ивановичу именно от него — Толоконникова, который, хотя и не слишком открыто, но больше остальных, отечески приглядывал за ним. Особенно в бою. Там, следуя своему правилу наиболее целесообразного для победы поведения, он ни на минуту не упускал из виду подвижную фигуру сумасбродного Макара Ивановича. Кто-то из редких недоброжелателей спросил однажды Толоконникова, ради чего он своей жизнью вдвойне рискует. Тот, нехотя, сказал:

—  Талант на дороге не валяется. А вот если у человека сердца нет, так и разговаривать с ним — пустое занятие.

128

Прошли сутки после разговора о переводчике. Толоконников не видел Макара Ивановича. Оба несли гарнизонную службу. Толоконников ходил в караул, потом помогал ставить навес у кухонь над котлами. Наконец, на некоторое время он оказался свободным.

Степенно шел он по улице заграничного городка, с достоинством не только одной своей внушительной персоны, но и всего русского воинства, — такой у него был вид. Обходил кучи битого кирпича, припорошенные недавним пушистым снегом. Перешагивал через обломки стропил и обгоревшие рамы, разбросанные взрывами.

Был тот час северного предвесеннего вечера, когда все бывает залито бледным, сумеречным, но как бы мерцающим, словно жемчужным светом, показывающим, что солнце уже проснулось и ласкает землю далеким теплом. Этот сумеречный час имеет свое очарование, хотя бы в том, что скрадывает у предметов свойственные им очертания и придает чуждые, но заманчивые формы, заставляя воспринимать все по-новому. Так, например, узкие кирпичные, черные от огня трубы каминов в сгоревших домах уже не казались тем, чем они являлись, а стояли, как таинственные, высокие, всесильные сейды — священные камни, покровители охоты и рыболовства у древних саами.

Именно в такие часы у всех северных народов запеваются протяжные, серьезные песни, а старые люди, садясь к очагу, начинают громко творить сказки. И все для того, чтобы своими понятными образами оградиться от неразгаданных, пугающих человека, явлений природы.

Толоконников по-хозяйски думал о том, сколько потребуется лет здешним людям, чтобы опять поставить

129

срубы, сложить новые печи, сбить крепкие столы и скамьи, и погрузиться снова в тепло и довольство.

У перекрестка, за уцелевшим домом, он наткнулся на группку оживленных красноармейцев. В центре стоял Макар Иванович, обводя всех взглядом блестящих, словно смоченных, черных глаз.

—  Слова сами по себе — это пустой звук, ребята, — говорил он улыбающимся бойцам, — пусть даже любой национальности слова будут. Все равно. Слова тем сильны, что под ними чувства прячутся. Так или не так?

—  Вот он где! Много нынче килограммов перевел? — сказал Толоконников, властно раздвигая широким телом товарищей.

Бойцы еще больше повеселели, а Макар Иванович, как искушенный артист, чувствуя благодатное настроение зрителей, продолжал, делая подчеркнуто серьезное лицо.

—  Слова без чувств сами по себе не живут. Есть тому доказательства. Но, заметьте, чувства и без слов могут быть понятны. Плачет, скажем, человек, значит, горе. Смеется — радость. Теперь соображайте. Пусть он из любой страны притом будет, все равно, ведь, понятно, какое им чувство владеет. Да скажи он в это время слово какое. Оно, как кругленькое, со всех сторон сразу тебе ясным станет. Вот и перевод весь. Чего проще.

Все радостно переглянулись, увлеченные не самими словами и их смыслом, а жестами и мимикой Макара Ивановича, постоянного выдумщика шуток. Один лишь Толоконников не хотел сдаваться.

—  Хорошо. На словах-то у тебя все как будто бы к месту приходится. Прямо университет, — сказал он, — а ты нам на практике покажи свою сметку.

130