Сказки северных гор

рукавах. Такие же цветы, рассыпавшись, украшали грудь. Тугой корсаж курточки был расшит узором тонкого рисунка с красными стрелками. Розовое и серое! Это казалось так неожиданно и прекрасно среди гор и снега. Как цветок на пустой и обледенелой каменной гряде.

Ни усталость, ни скрываемое волнение, не обесцветили щеки девчушки. Они оставались румяными. Серые глаза ее смотрели пристально, но мягко. Розовое с серым! Свежий ветер с гор играл ее светлыми волосами

идо ноздрей Козодоя дошел теплый запах чистоты

издоровья. Он поймал взглядом взметнувшуюся шелковистую прядь на крутом молочном лбу норвежки и вздохнул так просто и естественно, как не вздыхал за все годы войны. Может быть, это сама душа скалистой северной страны раскрылась перед ним? Нет, он не мог так красиво думать. Просто забытое чувство нежности прошло сквозь него, как влажное облачко с дальних гор.

Молодая норвежка повернула голову на полной белой шее к спутнице.

—  Мамочка, — с отчаянием сказала она понорвежски, — какое несчастье. Он совсем не понимает нас. Что же теперь делать? Он не может нас понять.

Пожилая женщина ничего не сказала, еще больше сгорбилась. Но молодая упрямо вскинула голову. Она, вдруг, быстрыми движениями бросила матери на руки шерстяной плед в зеленую клетку, а сама, неловко сгибая в коленях длинные ноги, побежала к развалинам домика.

Она притащила оттуда черный опаленный кирпич. С азартом что-то говоря, она поднесла его к самому носу Козодоя. В то же время она указывала пальцем на себя

изатем на мать. Козодой, участливо глядя на ее щеку,

161

вымазанную сажей, ничего не понимал. Она показывала также на сарай и даже топнула ногой в нетерпении.

—  Мамочка, — говорила она, — ну, как же ему сказать, что это наш сарай. Мы в нем хранили дрова и лодку. А теперь будем в нем жить.

Она устала держать кирпич и уронила его. Еще ближе подошла она к Козодою и медленно, раздельно показала ему опять на себя, мать и на сарай, сложила над своей головой ладони крышкой — изобразила дом, потом прилегла щекой на ладонь, закрыла глаза и даже побаюкала себя, покачивая голову.

Она хорошо придумала, Козодой все понял. Но он кашлянул, взял в легкие побольше воздуха и старательно замотал головой: «нет»!

—  Мины. Склад, — изобразил руками и ртом, какая может случиться беда, — понимаете?

Женщины не поняли, но догадались, что отказано. Медленно, оглядываясь на Козодоя, словно рассчитывая, что он передумает, пошли в сторону. Постояли там. А потом, расстелив на камнях красивый плед, сели. Тут как раз и появился старый знакомый Козодоя.

—  Ну, расскажу я тебе, — радостно кричал издали боец, но подбежав ближе, осекся, — э-э, Козодой, да ты… —  Не шуми, не в лесу, — строго, но без обычной угрюмости сказал Козодой, — видишь — люди бездомные.

Вернулись, а крова нет.

—  Оно понятно, — переходя почти на шепот, сказал боец, ты бы там посмотрел, что сейчас …

—  Ну, ладно, ладно, — остановил его снисходительно Козодой, — лучше вот что: пошукай там у наших топор.

—  Что, рубить кого нужно? — заговорщицки и слишком охотно спросил боец.

162

БРИЛЛИАНТОВЫЙ КОВШ

Семь ярких, дивных своей неизменной свежестью, звезд Большой Медведицы извечно составляют в небе сияющий, словно из драгоценных камней, ковш. Но что же он так бесконечно черпает? Что так неустанно переливает бриллиантовый ковш в черном, недобром небе зимней ночи, и в теплой прозрачности короткого июльского сна, и в шумной, летящей тьме осени, и весной? Кто из людей, и малых, и больших, и самых умных, и самых посредственных не задавал себе такого простого вопроса. Но никто не мог никогда ответить.

Люди упрямо смотрели в небо, а сияние семи звезд тихо опускалось на них, и они начинали спокойнее думать о самих себе, о разных делах и желаниях, вспоминали свою прошедшую жизнь… Так и забывался тот обычный вопрос, с которым они поднимали глаза кверху: «что же он черпает, звездный ковш?».

Один из таких людей — Василий Васильевич, будучи мальчиком, особенно часто с восторгом ярого мечтателя пытался постичь эту тайну далекого неба. Но, повзрослев, он все реже посматривал вверх и уже не искал знакомую цепочку сверкающих таинственных миров, а старался поскорее опустить глаза, чтобы смотреть под

164

ноги и, не натыкаясь на прохожих, идти по городу дальше, соображая, что принесет ему завтрашний день — неприятности или благополучие.

Женившись и обзаведясь домом, семьей, детьми

изнакомыми, Василий Васильевич и вовсе потерял возможность интересоваться неразгаданным смыслом неповторимого созвездия.

Но однажды к нему вновь пришло то давнее трепетное желание. На дальнем севере, куда во время войны забросила его судьба, он выскочил как-то вечером наружу из глубоко запрятанной в грунт землянки. Его душили тоска и страх. Что завтра? Как все будет завтра? Вечная тайная дума живого существа на войне.

По земле, как ледяной песок северных пустынь, сухо пересыпаясь, бежала поземка. А вверху было чисто, светили звезды. Василий Васильевич поднял голову. Прямо перед глазами, брызгая в них голубым светом, висел бриллиантовый знак Большой Медведицы. И по давнишней, почти забытой привычке, Василий Васильевич подумал о черпающем ковше.

Целый поток воспоминаний тотчас хлынул к нему. Он видел себя ребенком, потом постарше и так далее, вплоть до того момента, когда перед самой войной, выведя из терпения своей медлительностью жену, с удовольствием выбирал в магазине желтой кожи портфель. Недавно она написала из эвакуации, что «проела» уже все вещи, но «тот» портфель ни за что не продаст. Вот

ипойми женщину! Теплая волна жалости к близким, как будто подняла его и, покачав, успокоила, придала твердости.

Он готов был до утра припоминать все мелочи того далекого и светлого мира, возвращение в который

165

представлялось пределом земного счастья. Но тут у его ног, в яме, легко хлопнула фанерная дверка землянки и кто-то, ворча на свежий ветер, выполз наверх, отошел в сторонку, и затем, вернувшись, сказал Василию Васильевичу:

—  Старший лейтенант, брось звезды считать. Пустое дело. С наблюдательного звонили — пока тихо. Пойдем лучше козла забьем. Коршунов домино принес, — это был его товарищ по батарее противотанковых пушек, выдвинутых на самый передний край обороны для подавления немецких огневых точек в каменных гнездах горы Килесьваара.

Они вернулись к себе, и изумительное созвездие опять осталось наедине с притихшей тундрой. Возможно, конечно, что хитрый немецкий глаз еще долго смотрел вверх из бронированной горы Килесьваары, порусски означающей — Лживая Гора.

А спустя несколько месяцев после боев, где Василий Васильевич был тяжело ранен, уже в госпитале, он, лежа в палате у окна в бессоннице, не отрывал глаз от мерцающей семерки звезд и с надеждой думал, уж не само ли это время переливается бриллиантовым ковшом — то самое время, которое должно все меньше и меньше отделять его от долгожданного свидания с семьей и миром привычных занятий и отношений с людьми.

И вот Василий Васильевич вернулся в него даже немного быстрее, чем другие — его демобилизовали после ранения.

Он был переполнен счастьем, все казалось теперь простым и легким в жизни. Он закрутился опять в приливе энтузиазма. Бегал на службу, по докторам, — силы жены подорвались за время эвакуации, она часто

166

болела, — и хлопотал. И снова он даже мельком не взглядывал на небо и совсем не затруднял себя вопросами о том, что где-то высоко светлый ковш Большой Медведицы что-то черпает. Оставалось только еще отстранить от себя навсегда и те, в сущности, немногие годы войны и забыть их подобно тому, как память предает забвению все слишком мрачное.

Но в учреждении, где Василий Васильевич работал до войны, его сразу же приняли, как человека, от которого ждут откровений. Уже на третий день усадили его за стол, празднично покрытый красным сукном. И все тот же знакомый по довоенным собраниям Иван Николаевич, председатель местного профсоюзного комитета, проследил, чтобы кто-нибудь из легкомысленных сотрудников не ускользнул после работы домой.

Сослуживцы Василия Васильевича с интересом смотрели на его два ордена и медали, а он поднялся с решимостью человека, поставившего цель кончить в один вечер всю утомительную программу дальнейших встреч и расспросов. Но с удивлением заметил, что говорит совсем не то, что желал бы и от чего оставались болезненные следы в душе. Он говорил что-то обыкновенное и скучное, что до него уже повторялось не один раз.

Однако ему хлопали, пожимали руку. Один только заведующий отделом досылок, довольный своим здоровьем и полнотой мужчина откровенно сказал:

—  Да, друже, вы далеко не оратор. А потом, я вообще не согласен и скептически отношусь к подобным мероприятиям Ивана Николаевича. Ну, разве с трибуны можно о таких вещах? Нет, нет, здесь нужна интимность, — он заговорщицки подмигнул, — приглашаю на легкий,

167

так сказать, междусобойчик. Будет свой люд. Закуски, того-сего. Блеснете, без сомнения.

Но в гостях Василий Васильевич и рта не открыл. Он замкнулся, подавленный мыслью опять насильственно пережить все то, что совсем недавно было таким грозным.

По учреждению едко пополз слушок, что Василий Васильевич войну провел в тыловых подразделениях и, понятно, мол, ему нечего рассказывать, если только сочинять не вздумает. Даже с шестилетним сыном у него начались неприятности, мальчик тоже заявлял права на какие-то подробности его воспоминаний.

Все это очень сильно мешало Василию Васильевичу, тем более, что жизнь требовала от него сил, в несколько раз больших, чем раньше.

Как-то для него выдался особенно трудный день. Многое нужно было сделать, и Василий Васильевич тотчас же после работы сунул подмышку желтой кожи портфель. Но у гардеробной его перехватил Иван Николаевич.

—  Василь Васильич, сегодня кружок, забыли? — добродушно, но и упрекающим тоном сказал он.

—  Иван Николаевич, — голосом виноватого школьника сказал тот, — я не отлыниваю, я всегда рад. Но жена опять… Столько беготни.

—  Да нет, ясно, ясно. Идите, — сказал Иван Николаевич печально и добавил с необходимой для воспитания сослуживцев строгостью, — но, конечно, неудобно все же. Вы у нас как-никак ветеран. Могли бы занятия яркими воспоминаниями облегчить…

Василий Васильевич утвердительно кивал головой. Но, получая в гардеробе калоши и поправляя бумажку, подложенную в носок, угрюмо думал: «Вот уж взялся, так взялся».

168

На улице была оттепель. Туман бисером ложился на шапку и плечи, влажно трогал лицо. Ветер приносил со сквера пресный запах мокрого и грязного снега. Проехавшая легковая машина покрыла ноги Василия Васильевича сеткой мелких брызг. Он спешил за покупками для семьи.

В магазине было шумно и тесно, пришлось занять сразу несколько очередей. Василий Васильевич запоминал лица впередистоящих с такой тщательностью, что мог бы и через год признать их за знакомых.

Все же получилось недоразумение. Продавщица, отрывая талоны, сказала быстро:

—  На абонемент и литер — 800 грамм, на эту вот — 200 и на две детских 300 грамм. Платите в кассу.

Василий Васильевич, торопливо пряча карточки

икак всегда проверяя в уме расчеты, сбился. Он попросил повторить.

—  Сами должны знать, что полагается. Вон там написано, — сказала продавщица, уже занятая отвешиванием продуктов, и показала на таблицу, висевшую на стене.

—  А если я еще не в состоянии выучить эту азбуку, — возбужденно сказал Василий Васильевич, необдуманно идя на обострение конфликта.

—  Это не азбука, гражданин, а твердая норма на данный месяц, утвержденная Мосгорторгом, — вмешался второй работник магазина, по-видимому, заведующий.

—  На фронте не было времени изучать ваши нормы, — все больше увлекался Василий Васильевич, усматривая тайный упрек в тоне этого человека с веселыми

идаже пустоватыми глазами.

—  Тамара, сочтите гражданину еще раз, — сказал тот и добавил совсем спокойно, — демобилизованным тоже

169

привыкать полагается. А то, если все так начнут — государство с нами лиха натерпится.

Василий Васильевич хотел сказать что-нибудь язвительное, но тут выступило еще одно лицо.

—  Позвольте. Но гражданин, кажется, совсем не стоял в данной очереди. Это издевательство! — нервно крикнула какая-то женщина. Однако заведующий уже отвернулся и пошел по своим делам. Под правым рукавом его белой спецовки серела неподвижная перчатка протеза.

Вся история привела к тому, что Василий Васильевич вернулся домой с уязвленным самолюбием и чувством своей, какой-то непонятной еще ему, но ясно ощутимой вины. Вдобавок ко всему, освобождая портфель от продуктов, купленных в магазине, он не нашел детских карточек. Не рассказывая жене, он бросился опять на улицу.

Конечно, в магазине никто ничего не знал, да и сам потерпевший не мог бы сказать точно, где приключилась с ним беда. Он возвращался еще более злым и растерянным. А мысли его впервые сделали предательский скачок в недавнее военное прошлое. Он подумал: «Как было просто, как незатруднительно, все четко, все вовремя…»

На улицах начинался гололед, и молочные шары фонарей обнажали растерянность города перед внезапным капризом стихии. По широкой асфальтированной улице, затянутой тонкой пленкой льда, еле двигались автомобили. Гремели на шинах цепи. Прижавшись к панелям, гуськом, беспомощно стояли освещенные троллейбусы. Горожане шли неуверенно. Один только какой-то встречный военный шагал по тротуару, храбро раскатываясь на льду. Он миновал Василия Васильевича

170