Сказки северных гор

хребта Ревущего Оленя. Камень стен был прикрыт финским инкрустированным картоном. Все было прилично

иуютно, как дома.

Вдверь постучали, но Оберст резко отказал. Он хотел побыть один. Достал бутылку в серебряных бумажных наклейках и выпил рюмку вина. Опять закрыл глаза. Он прислушивался: тролли должны помочь своему Оберсту, должны подсказать, что делать среди непонятного. Но камень молчал, тролли должно быть остались на родине. Здесь же все было враждебно, словно в ожидании условного сигнала для нападения. Оберст нервно открыл глаза, он услыхал далекий свист. Он знал — это наступал вечер. Ветер проносился над вершинами гор, синяя мгла кутала их. И вот внизу, в урочищах, проросших хвоей, дико завыло, точно кованый рог исступленно заиграл сбор какой-то свирепой охоты.

Оберст вызвал хауптмана и распорядился назначить за голову Горбни сто марок. Но ему и на ум не могло прийти, что у Горбни сердце стало каменным, иначе бы оберст совсем растерялся.

Втот год весна поздно пришла в горы. Светло-зеле- ные июньские ночи были и сами, как кусты оживающего боярышника. А солнце, после зимнего далекого бега за нездешними горами, было так истощено, что казалось прозрачным кружочком красной фольги. Но оно было молодо, свежесть стекала с его лучей. Это чувствовали все воины. Целую зиму они не видели солнца и теперь, не хуже маленьких детей, проказничали от радости.

Один Горбня оставался строгим. Грустно было смотреть, когда в свободное время он лежал на нарах. Холодом веяло, давно уже никто не слышал от него дру-

жеского слова. Впрочем, люди не обижались. Горбня

41

слишком много взял на себя в память убитого друга. Об этом складно и часто писалось в солдатских газетах. Корреспонденты без конца наведывались к Горбне: записывали и фотографировали. Да и кто из других воинов мог сравниться с разведчиком Горбня числом убитых немцев?

Но как был сам Горбня далек от своей славы. Его жгло лишь одно — мог ли быть им доволен покойный друг? Об этом он чаще всего и думал.

На нарах место рядом с ефрейтором было занято Новичком, тем, что прибыл в роту накануне похорон. Но Горбня даже не стремился узнать его имя. Он теперь почти не отворачивался от бревенчатой стены, ему было больно не видеть на еловых лапах в изголовье лицо своего друга.

Новичка не огорчала отчужденность ефрейтора. Он оказался сметливым пареньком и по газетам составлял правильное мнение о соседе. Ему нравилась каменная суровость Горбни. Хотелось быть, хотя и немного, похожим на воина, о котором столько говорили и писали. Но Новичок совсем еще не был искушен службой и не знал, каким образом приобретается простым человеком ловкость и храбрость в бою.

Часто, неловко уткнув в колкие ветви елового лапника, как шар круглую, стриженую, с красивыми ушами, голову, Новичок не мог отвести глаз от широкой, но неприветливой спины ефрейтора, и все старался постичь,

вчем секрет его неуязвимости.

Авесна все углублялась и углублялась в горы. Еще несколько дней и она осторожно обутой в изумрудную туфлю ножкой ступила в сумеречную расщелину урочища

Реуточорр. И не отдернула ножки, нет, твердо встала.

42

Стрелки юных трав и зеленые клубки мхов во множестве расталкивали сырые комья красноватой болотистой почвы. Усики и зигзаги стелющихся по камням первых цветов и будущих ягод расправляли прозрачные листочки. Темные ели томно тянули бледные, еле-еле зеленые початки к солнцу.

Все растения были полны более не сдерживаемого страстного желания — цвести. По утрам был слышен шепот — поднималась зелень, пахло свежей водой. Только на осевшем могильном холме уныло пустовали ветки посаженного ефрейтором куста, завалившегося теперь на бок.

Горбня совсем не этого ждал. Неподвижно, грузно, словно сиротливый отпрядыш — камень, стоящий отдельно от скал, застыл он, придя как-то к могиле. Думалось ему: «Значит, ты не доволен? Выходит, Горбня плохо о тебе помнит, так?»

Вответ тишина. Лишь вода вдалеке бежит с камней

узабитого снегом древнего грота.

«Значит, не старался Горбня, мало убил врагов. Верно?» Снова молчание, только крикнула птичка, радуясь

червю, вымытому водой из почвы.

«Нет, не принял, не подал знака. Значит прав, не велика еще цена Горбне!»

В черной еловой чаще, вдруг, фыркнуло. Филин выпал из-под шатра ближней сизой ели и, задевая за верхушки молодых мхов, тяжело полетел прочь, крича: «Уухх-уу! Глупец. Где же это видано, чтобы усилием камня когда-нибудь рождались чувства?»

Горбню развлек этот шум.

—  Ладно, подожди же, нем! — с яростью сказал он, — впереди еще все лето. Я постараюсь ужо. А солнце теперь и ночью в небе, тут и щепка обязана лист завязать.

43

Он вырубил свежий куст, взамен завядшего. Кивали, тронутые им веточки. Из толстых коричневых, словно кожаных, почек доверчиво смотрели трубочки нежных листьев.

Этим летом каждый немецкий солдат мечтал получить сто марок. Но никто не знал, каков из себя русский разведчик Горбня. Тем же, кому видеть его посчастливилось — деньги не были уже нужны. Оберст больше не верил в существование Горбни, он принял все за шутку местных троллей, не расположенных к его персоне.

Но русские фронтовые газеты все больше писали о подвигах Горбни. С газетных полос, отягощенных жирной свежей краской, проступало лицо — тяжелое, недоброе, полное внутренней замкнутости. Фотографам невозможно было поймать улыбку у человека, отдавшего себя справедливому, но невеселому чувству мщения.

Новичок ни на шаг не отходил от Горбни и во всем хотел ему подражать с той добросовестностью, упорство и наивность которой вызывали у многих смех. Но сам ефрейтор едва ли замечал это рвение.

А чем скорее двигалось время, тем отчетливее мужал Новичок, его поступки переставали вызывать улыбки, а то, что раньше людьми принималось у него за ребячливую назойливость, теперь твердо определилось, как ни с чем несравнимая преданность товарищу. О Новичке тоже начали говорить с уважением. Имя его несколько раз появилось в газете рядом с именем ефрейтора. Нашлись люди, говорившие, что оба воина ни в чем не уступают друг другу. Но кто знал, что у одного из них билось живое сердце, а другому грудь давило — каменное?

Быстро сгорало лето в лучах вечного дня. Солнце, как литой медный шар, было плотно припаяно к небу.

44

Пахло прелым мхом. Над болотами стояли теплые туманы. Влага уходила вверх. Косыми ливнями гремела она затем, в горах. Все гнило и издавало сладкий запах. Пришла пора ягод. Красными сделались горы от листьев брусничника и рябины.

Втакое время трудно отличить кровь врага от пунцовых пятен зори в воде озер, от розовых потоков ягод на мшистых полянах. Завязывались схватки, шли короткие битвы в лесах — захватывающая игра с врагом умелых разведывательных партий.

Но однажды целый немецкий батальон устроил разведчикам засаду. Долгой и неравной была эта борьба. Легли мертвыми командир и его заместитель — веселые и отважные офицеры. Ефрейтору Горбне выпала судьба встать на их место. Но он был так увлечен своим слепым желанием побольше убить врагов, что совсем не замечал опасности обстановки, не улавливал, как все больше и больше падало его товарищей. Тогда Новичок, по-прежнему не покидавший ефрейтора ни на минуту, решился на что-то.

Он бросился в самую гущу немецких солдат и закричал оттуда:

—  Горбня! Горбня! Опомнись, выводи людей из боя! Немцы же, услыхав знакомое имя и думая, что перед ними самый страшный русский человек, готовый и сейчас их испугать криком, схватили Новичка и, как лоси,

всем стадом, бросились сквозь чащу к себе в горы.

Вэтот вечер впервые надкусил землю острый и узкий, как зуб щуки, серп молодого месяца. Продернулись

внебе водянистые, блеклые шторки первых холодных огней полярной зимы.

Утром Горбня вел свою партию урочищем Ревуще-

го Оленя. Кругом виднелись следы стремительного

45

северного цветения. Малочай, сменив лиловые краски на белый пух созревших тычинок, рассыпал их по ветру. Кисла напитавшаяся водой вороника, припав черными гроздьями ко мху. А когда-то розовые, шишки на елях стали коричневыми и топорщились жесткими перьями, готовые упасть от любого сотрясения. Все было утомлено и сыто. Только на одиноком могильном холмике, как в заколдованном сне, чахнул куст. Почки на ветвях пожелтели и отваливались, не раскрывшись.

Мельком взглянул ефрейтор на этот недобрый знак. Он и сам начинал понимать, что совершает какую-то большую ошибку в жизни. Эта мысль пришла к нему еще раз, когда, вернувшись и бросившись отдыхать на нары, он помимо желания почувствовал, что опять опустело рядом с ним место на еловом лапнике. И если бы не каменное его сердце, то горечь от утраты нового товарища хлынула бы к нему в душу. Но холод в груди и на этот раз заставил его только оцепенеть.

Снова вернулась зима в горы. Снег упал сразу, обильно. Недаром олени тянулись глодать кору повыше, чуяли — будет высок наст.

И еще раз выпал снег. Он шел два дня — наступал великий северный покой.

Лишь на немецкой половине в горах не прекращался шум. Ухали взрывы. В брызги разлетались вековые глыбы. Оборванные люди, падая от усталости, дни и ночи разгребали каменное крошево, перекатывали кольями пудовые гранитные кедьги. Военнопленные делали щебенку для дорог, вытесывали кирпичи для немецких блиндажей. Среди них работал и Новичок.

В тот раз его не убили. Каждый немецкий солдат, думая о ста марках, заботливо тянул пленника

46

к себе. Таким образом, он попал к немецкому начальству живым.

Иоберфенрих, и оберлойтнант, и хауптманн, да

исам господин оберст, уже достаточно одуревшие от лапландской лесной болотной тоски, обрадовались развлечению. Все они сладострастно хотели заставить пленного говорить и назваться опять именем, вызывающим в них столько раз почти мистический ужас. Но Новичок молчал.

—  Ты Горбна? Зачем молчишь, разве ты не живой? — спросил оберст и прижал огонь папиросы к веку Новичка. Разведчик не шевельнул головой.

—  Гут, — сказал немецкий оберст, — зер гут! Это без сомнения Горбна. Только он может быть такой сумасброден. Он совсем не жалел себя… О, я понимал загадка! У него каменное сердце. Ему невозможен простой смерть. Яволь. Но я найду ему применение. Он будет работать на каменоломень. Здешний камень требует каменный организм. Яволь.

Оберст опять улыбнулся своей удачной немецкой фразе.

Морщинисты в этих краях горы. Густо изрезаны каменные их щеки. К утру мороз расползается белыми кристаллами. Здесь и мороз каменный. Здесь все, надо думать, каменное. Только человеческие сердца остаются мягкими и живыми в этом суровом углу земли. Настойчивыми толчками гонят они в руки и ноги людей тепло.

До костей прожигали тело острые ледяные камни. Снежные иглы, бросаемые ветром, секли кожу в кровь. Но Новичок, к удивлению стражников, стойко переносил все невзгоды. Он думал о Горбне, и сердце его,

переполняемое любовью к этому человеку, работало без

47

перебоев даже в самые ужасные минуты и горячило его. Новичок все время мечтал о побеге.

А Горбня, тем временем, жил своей замкнутой, холодной жизнью и, хотя газеты все так же охотно сообщали о его подвигах, он сам совсем не чувствовал удовлетворения.

В который раз упрямый Горбня отправлялся к могиле друга.

Было только два часа дня, но обледенелый оранжевый круг солнца уже сползал по крутому скату горы Айкуайвенчорр, что означает Старая Баба. И в самом деле, эта самая маленькая на местности гора напоминала горб старухи.

Горбня с трудом шел на лыжах по сильно пересеченной местности, так называемому здесь — кайдашу. Он думал, как несправедлива дружба, оставляя на земле только половину своей радости, а требуя вдвое больше.

Вот он уже скатился по склону в урочище, когда из-за неподвижных белых кустов заиндевевшего можжевельника возник кто-то живой.

—  Горбня, — шепнуло что-то, похожее на человеческий голос, — не пугайся. Это я возвращаюсь, узнаешь?

Из-под красных, гноящихся век сверкнули человеческие глаза. Лиловое, обожженное морозом тело сквозило в прорехи. Длинные волосы дико спадали на лоб. Человек был неузнаваем.

Но ефрейтор понял, кто перед ним. Каленая, только что из пламени стрела, казалось, звеня, прошла сквозь грудь. Он неловко моргнул, и веки его потеплели, грудь облегченно наполнилась морозным воздухом, сердце ударило внутри живым горячим комком. Однако, гордость не позволила Горбне сразу открыться.

48

ОЛЕНЬ ИЗ СЕРВЕССУАЛЬЧУАЛЬМА

Ели, словно вдовы, увитые крепом мхов-паразитов, все усыпанные пеплом, стояли над насыпью и настороженно наблюдали, как по сверкающим, упругим рельсам проносится мимо непонятная, шумная людская жизнь.

Однажды, солнечным утром, между двух гор неожиданно остановился поезд. Из вагонов вышли люди. Они удивлялись задержке, некоторые сердились. Но кто-то им объяснил, что близко летают немецкие самолеты, а здесь за лесистыми холмами самое подходящее место укрытия для поезда. Тогда люди стали внимательно вглядываться в небо, начали прислушиваться и, как бы невзначай, прикидывать: велика ли насыпь и далеко ли до непривлекательных елей-чернушек. А те, в свою очередь, тоже рассматривали людей, и грустные впечатления возникали у них. Они видели, как из теплушек со смехом спрыгивали девушки в новых, еще чистеньких, зеленых шинелях и такого же цвета беретах с красными звездами. Девушки, радуясь возможности поразмяться, карабкались на насыпь и с визгом сбегали обратно. Более шаловливые и смелые взбирались повыше к самым елям, но тотчас брезгливо увертывались от протянутых

50