Сказки северных гор

—  Да, пожалуйста. Хоть сейчас возьмем любого норвежца, — сказал Макар Иванович, только, видимо, и ожидая этого поощрения.

—  Пусть возьмет, — покровительственно сказал Толоконников, а затем, оглядывая опять окрестные пепелища, точно его уже перестал интересовать разговор, добавил вдумчиво: — только смотри, Макар, как бы не вздули тебя ненароком. Слово-то иное два значения имеет. Одно для ума, а другое для кулака.

—  Не беспокойся. То, что переводить стану, только один смысл имеет. Поймут так, как будет положено, — солидно сказал Макар Иванович, и они отправились искать кого-нибудь из норвежского населения.

—  Я сначала основную суть нашего дела раскрою, — говорил он по дороге, — то есть, что мы, как люди, в мировом значении представляем, это переведу.

—  Валяй, валяй, — подбадривали его поклонники.

У разваленного дома с уцелевшей яркой вывеской стояли женщины. Когда-то тут была лавка, они и пришли по привычке. Некоторые тянули норвежские санки, на которых были, как хворост, увязаны головешки и остатки деревянной мебели. Некоторые были с узелками — куда-то перебирались со скарбом. Одна даже держала старомодный зонтик с перламутровой ручкой; очевидно, единственное ее уцелевшее сокровище.

—  Сейчас, минуточку, — сказал Макар Иванович, сдергивая с плеча полупустой вещевой мешок и скрываясь в проломе лавчонки. В качестве помощника пошел один из бойцов.

Макар Иванович тотчас же появился опять, преображенный. Он натянул немецкий зеленый мундир, подбив под полу тряпье — для живота. Надел немецкую пилотку.

131

Из-под нее вылезал острый чуб, нарисованный углем. Под носом чернели усики. Макара Ивановича одеревенело держал за шиворот помощник.

—  Алле! — сказал Макар Иванович на международном языке акробатов и начал изображать кривляющегося фюрера, жарко шепча напарнику: — Сильней, Сильней нагибай. Тряси. Самую сущность показывай. Говори «Гитлер капут». Да, показывай же! Ах, какой ты…

Тот без внутреннего огня выполнял роль. Однако, бойцы уже покатывались от смеха. Женщины тоже улыбались.

—  А ну-ка, дай, — сказал другой любитель помогать и, отстранив первого помощника, схватил Макара Ивановича, начал толкать, громко приговаривая «Гитлер капут»!

—  Так, так. Совсем другое дело, — шептал играющий с чувством Макар Иванович, — превосходно. Ближе. К ним ближе.

Помощник выполнил его просьбу, и одна норвежка, смеясь, конфузливо отодвинула ряженого. Макар Иванович усилил мимику. Боец еще подтолкнул и, говоря наказанные ему слова, ударил товарища. Женщина снова нерешительно оттолкнула. Боец опять повторил движение. В игру вступила норвежка с зонтом. Она слегка ударила Макара Ивановича по плечу. Хохот усилился. Женщина еще раз ударила.

—  Так, лупи его в хвост и в гриву! — покрикивали зрители, — капут. Ну и шкилетина. Уморил.

Вдруг, это перестало быть шуткой. Возбужденная всей этой сценой, женщина непрерывно опускала теперь зонт на Макара Ивановича, громко выдыхая воздух. Макар Иванович неподдельно закрылся руками. Первым очнулся Толоконников.

132

Погодите, Мадам! Нельзя так, — сказал он и поймал норвежку за руку, глаза их встретились: его — еще не потерявшие искорки смеха, ее — сузившиеся от ненависти.

Неловкое, но несдерживаемое выражение этого чувства предназначалось тому, чей мрачный образ, игрой ли обманчивого света в тот странный, сумеречный час, или силой человеческих страданий, изведанных норвежскими женщинами, мелькнул для них совсем не по шутовски, а как наваждение на обезображенной войной улице. Это чувство было так справедливо, что его приходилось уважать.

—  Виноват, гражданка, — смущенно сказал Толоконников и отпустил норвежку, а также дал шлепка Макару Ивановичу, чтобы то, наконец, исчез. Норвежка тоже быстро пришла в себя, испугалась и чуть не плача, стала объясняться. Но все уже расходились…

—  Я предупреждал, что вздуют, — вспоминал впоследствии Толоконников.

—  Ничего ты не понимаешь, — защищался Макар Иванович, — это просто такой свет тут отвратительный. Бог их знает, что им тогда померещилось. Вот если бы рампа была.

—  Лампа, лампа! — упрямо сказал Толоконников, не опознав театральное слово, — при лампе бы, брат, еще хуже попало.

—  А вообще-то говоря, — оживился, вдруг, Макар Иванович, найдя в происшествии новый смысл, — это только высшая награда мне. Вот в Америке, так один зритель совсем убил артиста, когда тот натурально показывал злодейство. А потом сам застрелился. Их вместе и похоронили. И памятник поставили.

133

КОЛДУН С ВЫСОКИХ ГОР

О Норвегии в то время часто заходила речь, близки уже были ее границы. Немецкая армейская группа армий «Норд», как раненая рысь — живуче, даже с перебитым хребтом, уродливо отползала к норвежским фиордам и дальше, за малахитовые, обрывающиеся в море плавучими глыбами льда, глетчеры, в глубь страны, где змеилась спасительная железная дорога.

Многое говорилось. Кто что слышал или читал когда-нибудь — то и рассказывал, незаметно для себя приукрашивая, или, наоборот, умышленно прибедняя. Вспоминали о конькобежцах и спорили: какие скорее ходят — русские или норвежские? Один любитель спорта обиделся: «Им хорошо — сказал он, — у них в стране больше тысячи озер одних. И все речками связаны. Там с детства бегают. Другой раз всю Норвегию пересечет, а коньков и снимать не надо».

Иной назидательно говорил о норвежской честности. Доказывал с яростью, словно сам видел, как жители находили вечером на улице уцелевшие кошельки, именно там, где утром их теряли. Кое-кто, желая оставить последнее выигрышное слово за собой, сообщил, что в Норвегии главная еда — говядина, вываренная в молоке.

135

А однажды разговор повернулся и совсем в неожиданную сторону. Красноармеец, прибывший в роту с новым пополнением, сказал, что Норвегия — родина чокли.

—  А это что за птица такая? — спросили его.

—  Чокли, — сказал тот без улыбки, с полным знанием дела, — это маленькие подземные человечки. Про гномов слыхали? Так это они самые и есть, колдуны. Больше всего чокли обожают в горах жить. Бывают среди них добрые чокли, но больше всего злых.

Разговор этот дальше не развился. Слишком чуждой оказалась тема для бойцов. И в Бога-то никто не верил, а тут какие-то чокли. Чепуха. Да и рассказчик был не симпатичен, сам как гном — невеликий, рыжий и ядовитый на слова.

Внимательным слушателем его остался один сапер Ярохин — видный солдат, но тоже рыжеватый. Это, может быть, их и сблизило.

Однако, как оказалось впоследствии, к тому привели другие причины. Сапер Ярохин, очевидно, в силу своей военной специальности, был крайне подозрителен. Везде он искал подвохов врага. По части разминирования лучше его людей нельзя была найти и, когда командиру роты нужно было говорить о бдительности, то он всегда в пример приводил Ярохина. На это и обратил внимание маленький рыжий солдатик.

—  Ты вот навострился мины в земле искать, в камнях, в лесу, сарая ни одного не пропустишь, все ощупаешь. Тебя не обманешь фугасом, — сказал он, — а знаешь ли ты, что враг-то хитрее тебя? Он ту мину в душу человеческую прячет. Найди-ка ее там!

—  Это как же тебя понять? Не из той оперы что-то мо- тив,—сказалЯрохинсусмешкой,ноужезаинтересованный.

136

—  Из той самой, — зло сказал солдатик, — ты думаешь, люди все одинаковые, такие же как ты? Простые, ясные? Дожидайся. Он тебя насквозь разглядывает, а сам закроется наглухо. Подберись к нему! А он уже и гадость какую-нибудь приготовил. Ты и не узнаешь, ахнешь только, когда поздно будет. Вот и понимай — мина. Враг не зевает. У нас и у самих такие люди найдутся, а за границей не продохнешь от них. Ты это возьми себе на ум. Проштудируй на досуге.

И Ярохин задумался. А так как человек он был обстоятельный, то ему потребовались дополнительные разъяснения. Таким образом, рыжий боец с его удивительной осведомленностью и умением изображать все в мрачном виде, сделался в некотором роде наставником сапера. В самый короткий срок он убедил его, что большинство людей на земле никуда не годятся, настолько они отрицательны по своим человеческим качествам: не просты, хитры, жадны, злобны, бессердечны. Такие беседы невольно льстили Ярохину, потому что, осуждая дурных людей, он сам, конечно, ставил себя в число наиболее совершенных. А мрачный, ядовитый собеседник, неловко, словно впервые в жизни улыбаясь, всячески поощрял сапера в его самомнении.

Тем временем рота дошла до Норвегии, и люди увидели первый норвежский поселок. Вокруг стояли Высокие Горы. Они были удивительны, как живые великаны. Рассветами шептались, будто заговорщики, сдвинув в кружок вершины. Зябко поеживались, когда в полнолуние ветер рвал с их огромных тел полотнища тумана и расстилал их в море. В пургу они сами злобно размахивали огромными руками, поднимая снежную пыль к низкому небу, опускавшемуся затем к самому поселку, черному от пожарищ и разрушения.

137

Стало появляться прятавшееся население. Бойцы встретились с обыкновенными, усталыми от постоянного страха, измученными ожиданиями гражданами. С первых же встреч норвежцы старались показать, что они многое знают о русских. Они с радостью что-то говорили офицерам и солдатам, останавливая их. Можно было уловить только три понятных слова: Толстой, Чехов, Струнников. Первые две фамилии были знакомы почти каждому. Но над Струнниковым долго ломали голову, пока все тот же любитель спорта с гордостью не объяснил недогадливым, что Струнников — конькобежец, еще в царское время выигравший в Норвегии первенство мира.

Но Ярохин считал, что все это не так уж просто, как кажется на первый взгляд, и, не расслабляясь, держался настороже.

Было двенадцать часов дня. Время достаточно светлое для этих мест. Ярохин находился вне роты. Он искал своего невзрачного приятеля. Тот отправился полоскать свои носовые платки. Прошло уже два часа, а он не возвращался, и командир отделения грозил взысканием за долгую отлучку.

Следуя какому-то еще сохранившемуся порядку поселковой улочки, Ярохин заметил впереди себя мужчину. Тот нес желтый, крепкой кожи несессер, до того, видать, тяжелый, что несущему приходилось через каждый шаг менять руку. Временами человек взваливал ношу на плечо, а то пытался нести чемодан на животе, охватив его двумя руками. «Странный рундучок, — подумал Ярохин, — маленький, а как гиря пудовая. Запоры стальные. Кошель, похоже, какой-то». Человек вдруг уронил чемодан в снег и остановился. Сапер поравнялся и заглянул прохожему в лицо.

138

Это был старый норвежец. Пот темнел в его глубоких морщинах. Усталость совсем обесцветила глаза, свет больше не отражался в них. Два чувства столкнулись в душе сапера. Прежнее — настороженность и даже враждебность, и новое — сострадание. Словно бы и не он это, Ярохин улыбнулся:

—  Далеко ли вам еще идти, папаша? Старому да малому на войне беда, — начал он, но тут же оборвал себя, вспомнив недавние беседы с рыженьким бойцом.

Незнакомец глухо сказал что-то вроде «Лере, Лере» и показал на Высокие Горы. Это усилило недоброжелательность Ярохина, хотя он знал, что большая часть населения, как раз и пряталась в горах. Но добрые слова уже были произнесены, и это обязывало. Ярохин поднял чемодан. Тот, действительно, был тяжел.

Они шли рядом. Сапер искоса делал осмотр спутнику, одетому в пальто плотной шерсти с яркой оранжевой искрой. Вязаный, похожий на детский, картуз с красной пуговкой покрывал голову. «Диковинный, — думал Ярохин, — а сторожкий, все пугается чего-то. Из местных богатеев, не иначе. Уж не золото ль у него тут звякает?»

Старик протягивал коричневый, словно мореного дуба, палец, указывая дорогу, а сам поминутно взглядывал на сапера. «Ведь как ежится, — замечал и это Ярохин, — глаз не спускает со своего добра. И что там? Думается, часики золотые, браслетки. Насобирал, небось, за всю жизнь. Наскопидомничал. Эх, народ!»

Они пришли к сохранившемуся домику, крашеному нежно-голубой краской. Плотные бумажные занавески трепетали на ветру, стекла были выбиты. Если на улице остро пахло головешками, то в доме ноздри

139

раздражал запах бензина. Старик тотчас отошел от Ярохина, и в темноте нельзя было разобрать, куда он исчез.

—  Батя, не балуй! — сердито сказал сапер, не зная, как себя вести, чтобы не опростоволоситься и волнения не показать, — старый, где ты там, выходи! Не положено у нас так…

Норвежец вышел из соседней комнаты с зажженной свечой. Она, как и чемодан, удивила сапера. Гном из раскрашенного воска в красном колпаке держал на голове свечу. «Еще одна чертовина, — смотрел Ярохин, — не ворожить ли задумал? Глаза мне отвести желает, туману напустить». Старик сказал по-норвежски:

—  Я очень благодарен господину солдату. Вы очень приличный солдат. Я в первый раз встречаю такого солдата. Другие солдаты брали без спроса, хватали. Они хотели сжечь дом. Они лили бензин, — он понюхал носом и повел вокруг пальцем. — Но это не ваши солдаты.

Сапер ни слова не понимал, но думал: «Зубы заговаривает, как горохом сыплет. А сам свое, знай, делает. Вот, ведь, у буржуев: чем старее, тем хитрее». И, правда, старый норвежец осторожно, но настойчиво освободил из рук Ярохина странный чемодан и, сунув под стол, задвинул ногой. Ярохину это движение окончательно доказало собственную правоту, и он почувствовал уже не интерес, а скуку.

—  Желаю вам доброй жизни, папаша, — иронически сказал он, — домой вернулись. Все у вас в порядочке. И домик уцелел. Расходов особых не понадобится. Очень хорошо. До свидания!

Но старый норвежец, вдруг, взял его за руку.

—  Господин солдат, — говорил он, тщательно подбирая норвежские слова, — я так растроган вашим

140