Сказки северных гор

великодушием. Я хотел бы иметь вас своим гостем. В этот торжественный день…Я был таким усталым. Мы шли с гор, всю ночь…

«Благодарит вроде как? Или забеспокоился, догадался, что я его насквозь вижу».

—  И потом, продолжал старик, — не выпуская руки сапера, — может быть, я буду смешным… Но как это бывает. Вы ужасно напоминаете сына. Он имел такие же волосы, как цвет хлебного колоса. Он был в мать. Боже мой, боже мой, Лере. Я все еще не верю. Простите меня, может быть, я уже действительно смешон.

Сапер твердо отнял руку, огладил полушубок и постучал валенком о валенок, показывая, что дело кончено, и он уходит. Но старик цепко схватил его за рукав и потащил к столу.

—  Нет, нет, может быть, господин солдат не верит, что у него был сын? Конечно, теперь это трудно доказать. Но у него был Лере, его мальчик. Вот что наделала война. Даже можно не поверить, что был человек. Но взгляните сами, — старик нагнулся и с непонятной силой ловко поднял чемодан на стол. Лязгнул металл.

«Какой же суматошный батя! — встрепенулся сапер, — что это он еще теперь придумал».

Старик привычным движением раскрыл несессер. Там лежали какие-то металлические приборы со шкалами, со стеклом, некоторые ржавые, некоторые ослепительно, при свече, блестящие. Ярохин рассердился: «Совсем и не золото даже? Да кто же он, черт возьми, что ли в самом деле?»

—  Это Лере. Все, что у меня осталось. Его приборы. Запасные навигационные приборы: секстанты, компас, лаг… Он смотрел на них. Я теперь тоже смотрю. Это все.

141

Я часто думаю, что, может быть, его глаза… Вы понимаете? Ах, да…

Ему только сейчас пришло в голову, что русский солдат не понимает его. Он с силой заломил пальцы

ибеспомощно осмотрелся. В этом было что-то такое трагическое, что Ярохин неожиданно взглянул на старого чужого человека без обычной своей неприязни.

Астарик опять оживился, видно, разочарование его сменилось надеждой. Он суетливо вытащил из чемодана потрепанный журнал. На обложке были изображены корабли и самолеты в многоцветном кольце северного сияния. Норвежец быстро начал его листать. Скоро он уже показывал Ярохину портрет человека в морской форменной фуражке и пытливо смотрел в лицо: «Это Лере, понятно?» Ярохин пожал плечами. Тогда опять замелькал коричневый палец. Открылась страница с другим портретом, а старик снова спрашивал всей душой: «Как? Неужели его имя вам неизвестно?» На этот раз Ярохин мог порадовать норвежца. Хотя фотография и была непривычна для глаза, слишком глянцевитая и цветная, но он много раз видел портреты этого человека на родине. Чкалов.

—А это ваш, ваш великий полярный исследователь, — начал говорить старик, но затем огорченно махнул рукой и стал показывать жестами.

Он раздвинул руки и прошелся по комнате, жужжа, как ребенок, изображающий самолет. Затем, привстав на цыпочки, медленно описал над головой длинную дугу

иткнул пальцем в портрет Чкалова. Теперь глаза норвежца были живые, с блеском. И Ярохин понял его. Не сдержался и улыбнулся, так ему стало приятно, что он вроде как начал разбираться в норвежском языке. А ста-

рик сейчас же ткнул в портрет того, кого он все время

142

называл Лере, и стал показывать руками, как по морю плавает корабль. В силу особой преемственности чувств двух взволнованных людей, сапер и эти жесты объяснил себе сразу. Вон, какие высокие стройные мачты, как могучи винты корабля. Вот он ломает лед стальным форштевнем. Норвежец, вдруг, резко всплеснул руками — взрыв! Показал, как уходит под воду корабль. Показал, как остается капитан на палубе. Ярохин с воодушевлением кивал, ему было все понятно. Но тут живое и гордое движение рук старика оборвалось. И, облокотившись на стол, норвежец медленно уронил голову.

На улице было уже темно, такой здесь день, не больше птичьего ноготка. Млечный путь легкой короной из серебра лег над темным, насупленным челом земли. Доносились далекие выстрелы. Ночь и война. Нужно было уходить. Из роты нельзя надолго отлучаться. Сделав несколько шагов, Ярохин еще раз посмотрел вверх. Простреливали прозрачный воздух зеленоватые тонкие стрелы таинственного северного огня. А в черном, безмерной дальности, полярном небе он словно увидел косой темный след пролетевшего знаменитого самолета. «Ай-да, старик, как показал!»

Сапер торопился в роту с определенным желанием затеять ссору, поскорее нагрубить постоянному своему собеседнику, как-то отплатить ему за свой теперешний стыд. Но его встретили новостью:

—  Слыхал, приятель-то твой подорвался сегодня днем? На противотанковой… В клочки, следов даже не нашли.

—  Да не может быть, что вы мне голову морочите, — сказал Ярохин, — человек платки пошел мыть, а вы с глупостями тут.

143

НЕИСТРЕБИМЫЙ МОНАХ

Городок был пуст. На запад удалялись суматошные звуки выстрелов и разрывы снарядов. И, синие в тумане, горы уже опять отдавали городу свою тишину, полную жизни. А городок и без того был тих. Но это был покой мертвого. Накануне тут выпал снег, и беда как будто подбелилась, спряталась. Однако гарь и запахи запустения плыли в воздухе. Дымы, как черные дубы, раскачивались от шквалистого морозного ветра над белой пустыней.

Гвардейцы шли от домика к домику и торопливо их осматривали. Попадались целые — красивые, отвлекающие глаз от однообразия севера. Но больше встречалось разбитых, разваленных и догоравших. Люди устали

ибыли раздосадованы, что враг так быстро, но старательно уходил из-под удара. Души людей распалились,

ихотелось встретиться нос к носу с лиходеем, до крови подраться и разом, кончив с ним, — отдохнуть.

Гвардейцы двигались группками. В каждой, кроме штатных командиров, были еще вторые вожаки, избранные по молчаливому согласию солдатских сердец. Они вырастали в основные фигуры в самой неразберихе боя

итотчас же стушевывались, лишь только воинский по-

рядок становился опять реальным.

145

Таким был маленький коротконогий гвардеец, волжанин Костя Рыбников, известный среди товарищей, как просто Коська. Сейчас он плелся мрачно и лениво, чуть ли не в хвосте. Вряд ли кто рискнул бы сразу определить в нем того одухотворенного гения любой рукопашной схватки, за которым вся группа, как кулак с зажатой свинчаткой, неизменно пробивалась туда, куда нужно.

Вот и окраина. Скелеты сараев, разметанных взрывом. Лодка, дьявольски заброшенная на крышу обуглившегося дома. Белый пустырь, уводящий к береговому ледку фиорда. Все. Нужно было поворачивать и бежать в другом направлении. Но тут подал голос Коська.

—  Это что, какой домищо, — сказал он, сильно окая. Все удивились, как это они сами раньше не заметили домика. Он стоял целым, прямо перед глазами, около тех же сараев. Правда, он сильно отличался от остальных домов городка. Они были привезены сюда готовыми, стандартно собраны на месте и со вкусом покрашены пестрыми красками. Этот же был бревенчатый, без обшивки, некрашен. Только ветер с годами посеребрил его пылью, и домик стоял неприметно среди снега и серого камня. В его неприметности было что-то знакомое, близкое. В то же время все насторожились, словно эта при-

вычность внешнего облика дома таила особую угрозу. И тогда Коська, улавливая эту общую минуту недо-

умения, окончательно ожил. Он вырвал у одного из гвардейцев длинный шест с крюком и подбежал вплотную к дому. Остановился, как рассерженный медведь, посапывая и исподлобья высматривая, за что бы ловчее зацепить крюк. Другие гвардейцы, насторожившись, ждали. Вот он, энергично выбросив руку с шестом, зацепился. Дверь распахнулась без всяких сюрпризов. Но и это

146

еще было полдела. Коська, отбросив шест, сделал знак товарищам, чтобы они не торопились. Он, все так же набычив голову, упер в живот автомат и скакнул внутрь. А тут, как и в бою, по зову сердца, гвардейцы рванулись за ним.

На весь дом оказалась только одна большая комната. Это была, собственно говоря, изба. Стоял стол, за ним сидел живой человек. Так как он не был в одежде немецкого солдата или офицера и казался спокойным, то все опять остановились в недоумении, поглядывали друг на друга и на человека. А он без волнения их разглядывал.

Он сидел, широко расставив ноги, очень большой и словно отекший. На нем было длинное, на все пуговицы застегнутое, брезентовое серое пальто. Между ног оно тяжело проваливалось, как подол у женщины. И волосы у него были не по-мужски отпущены. Но борода, хотя и негустая, утверждала его, как особу мужского пола. В лице его поражали бугреватый темно-сиреневый нос и острые светло-голубые глазки. На столе стояло много различной формы и разнообразных наклеек винных бутылок. Стакан и блюдце с какой-то снедью стояли тут же. Спиртом пахло, как в винной лавке. Человек жевал. Молчание затягивалось.

—  Хенде хох! Кто такой? — истошно закричал, вдруг, гвардеец из переднего ряда, не вынесший после суеты боя этого натянутого спокойствия.

Человек посмотрел на него, все также равномерно шевеля челюстями и ни одним движением не выказывая, что и слова, и шум, с которым они были произнесены, убедили его в чем-нибудь.

—  Не голоси, — осадил крикуна гвардии сержант, старший группы, — не смекаешь? Штатский человек

147

и, видно, норвежской народности. По-нашенски ни тпру, ни ну.

—  Что ж, наше дело обыскать их. Может, оружие имеется. А уж потом и язык подбирать к человеку, как по инструкции, — сказал все тот же нервный гвардеец, но уже с некоторой вежливостью в голосе перед иностранцем.

—  Нет, нельзя, ребята, папаню запросто так трогать, — сказал авторитетно Коська, — сто раз говорилось нам. Здесь политика тонкая, государственная. Офицера, который пополитичнее, обождать надо. По-ихнему пусть и договорится.

Все опять замолкли, обдумывая правильность этого довода.

—  А смотри-ка, пожалуйста, ребята, какой старый хрен, а водку пьет, как молоденький. Ну и люди — норвежцы! Крепки, — с большим одобрением воскликнул озорной солдат по фамилии Снигирев.

Незнакомый человек кончил жевать, спокойно проглотил пищу, подождал немного, словно убедился, что во рту пусто, и глуховатым, свистящим голосом сказал, вдруг, по-русски:

—  На Руси есть веселие пити, отрок.

—  Ах ты!.. Так ты?.. Значит, не норвежский ты человек? — закричали гвардейцы наперебой и с большой злостью от того, что получалось как будто бы совсем не так, как им думалось вначале.

—  Ты к чому это дымовую зовесу-то пускал? Маскировался, а? Говори теперь без дураков, кто такой? — раздельно, зло и крепко окая, спросил Коська.

—  Убери руци своя, — высокопарно сказал человек, кивая гвардейцу на его руку с оружием, — я есмь сама Россея, аз на церковных ее постах северных.

148

—  Какие такие посты? Часовой нашелся. Тащить его надо, куда положено, — крикнул Снигирев, словно больше всех обиженный общей ошибкой.

—  Подожди-ко, простынь, — бросил ему Коська, внимательно слушая незнакомца.

—  Я вас, отроки, узнаю, — говорил тот, не меняя вольной позы своего крупного тела и весело поглядывая, — сподобил Господь сохраниться до второй встречи.

—  Мы тебя… гражданин, — сухо сказал сержант, слегка сбитый с толку, не зная, как же именовать человека, — в первый раз видим.

—  В тысячу девятисот сороковом годе, — не обращая внимания на сержанта, продолжал человек, — в Печенгский Православный монастырь наш на Луостари пришед ваша братия, Петсамо освободив в тот год.

—  Эко хватил, батя, — дружески засмеялся Коська, как и всегда прежде всех умевший разобраться в самой запутанной обстановке, — да мы тогда ещо по девкам бегали, в финскую-то войну. Нашого и призыва в армию не было. То не мы были.

—  Это все едино, ибо лица русские неизменны. Дело нужное творили, но в монастыре нашем мне рукоприкладство учинили. Один длань зело приложил к сему лику. «Ты есть опий народу», — сказал. А я

итому возликовал, ибо русский дух в Печенге опять силен стал.

—  Тогда ты и впрямь союзник наш теперь, раз ещо в сороковом году окрестили, — с усмешкой сказал Коська

ипосерьезнел; — как величают, отец?

Впострижении — отец Иона, а в миру — Трифон Семенович, во имя святого Трифона Печенгского — нашей

обители вечного отца. В Печенге и село есть — Трифана.

149

Там с тысяча восьмисотого года от хлебов монастырских постоялый двор с убытком держаша.

—  Так, так, — принужден был опять сменить обиду на милость и Снигирев, — исторический получается моментик. Не врут, выходит, жил в этих краях русский народ. Умора! Ну, а в Норвегию, что подался?

—  В сороковом годе, — без волнения и торопливости, а даже с охотой повествовал отец Иона, — в Луостари, близ монастыря, нечистый немец для аэропланищ своих место разбил. Постройки монастырские отобрал, хозяйство опоганил. Веселый домок, отдых прыскунам воздушным придумал. Блуд. Ну и ушел я сюда. Тут с девятнадцатого века русских монастырей угодья тоже в свое время были. Святой Троицы, скажем, обитель, хотя и была в древние времена сильно ограблена шведом.

—  А почему вы, гражданин… Иона, — вежливо, но и уже скучно спросил гвардии сержант, — не ушли в горы вместе с населением? Находились же среди них сознательные товарищи, немецкие оккупанты не всех же норвежцев с собой могли угнать.

—  Мне по сану не пристало изуверства пугаться. Неистребимы лица духовные русской Православной Церкви, сколько бы нехристи не старались. У меня тут немчик один трапезничал. Год — другой существовал на том вон ложе, — указал он в сторону печи, — я ходил за ним, как за овцою блудною. А в этот раз слышу — пальба открылась. Он же стрюкача пожелал творить. Я ему говорю: «Не пользительно существу христианскому за труды, поелику пили-ели, ничего не получать». Беру за поясок и опять реку: «У нас, мол, за такие-то дела в долговую яму сажают», — а он вынимал ружьишко свое окаянное из коробчонки коровьей кожи, что у пояска.

150