Сказки северных гор

—  Засиделись, мы, товарищ старший лейтенант, утомил я Вас немного. Ложитесь-ка, отдыхайте. Это бумаге покоя не нужно, у нее глаз, ушей нет. А человек — живое существо, — сказал он подчеркнуто, хотя старший лейтенант и не дотрагивался до своих блокнотов. — Жук, постели старшему лейтенанту полушубок помягче. Сам пойдешь к Озорнову сегодня ночевать.

И вот все улеглось. Гудела свистящим пламенем сосновая щепа в железном ведре, прилаженным под печурку. Наливались красным светом ее бока, быстро делались желто-прозрачными. Прямо в лицо старшего лейтенанта шла плотная и, словно упругая, толкающая волна жара. Но ворочался и не спал он не от этого. Его мучил зуд творчества. Он уже не мог остановить своих мыслей. Если бы все было в нормальных житейских условиях, он бы сел к столу и стал работать. Тогда бы мысли и образы потекли так, как он всегда и рассчитывал: неторопливо и весомо. Но сейчас, скапливаясь и не находя выхода, они очень мучили его. Он все боялся, что потом, завтра, он забудет их, потеряет, они поблекнут или видоизменятся. Он считал, что только сейчас, на четвертом году войны, нашел то главное, что ему необходимо написать о войне. Нашел случайно, как крупинку золота, промывая пуды породы, полезной только тем, что в ней жил драгоценный металл. И это настойчивое желание высказаться, как можно скорее, не ожидая взлелеянного будущего, подавляло. Ему даже его собственные записи народных мудростей становились теперь укором: «Никогда не откладывай на завтра того, что должен сделать сегодня».

Он вскочил, вдруг, с нар. Найдя бумагу, сел к столу. Однако, фитиль каганца уже дочиста вытянул сало из

21

блюдца и дымная, красная ягодка огня уменьшалась на глазах. Старший лейтенант успел только записать заголовок, пришедший ему на ум внезапно, но очень убедительно и отчетливо. Зачеркивая невольно в темноте какие-то записи, старший лейтенант вывел в блокноте жирно, хотя и неровно: «В гостях у Гоголя».

Огонь потух совсем. Старшему лейтенанту захотелось выйти на улицу.

Когда зрение его привыкло к серому свечению зимней ночи севера, он различил пирамиду с гипсовым бюстом на полке и покашливающего около нее часового. Вокруг, куда хватал только взгляд, стоял суземок, тоже разглядывающий его пристально, ожидая от него чего-то. Старший лейтенант ясно, вдруг, увидел, как несколько елей, убранных снегом, дрогнули и пошли через поляну.

—  Что это? — сказал он, нисколько не пугаясь, а даже радуясь, что все идет именно так, как бы ему хотелось думать.

—  А это разведка отправилась действовать. Раньше нужно было бы идти, да запоздали. Им сегодня халаты свежие выдали для маскировки, снег больно чист, грязи не терпит, — сказал часовой равнодушно, но затем, запоздало оценив волнение в голосе вышедшего на воздух человека, добавил: — ишь, черти, этак и верно, немец увидит, родимчик с ним приключиться может.

Вернувшись опять на нары и утомившись от своих впечатлений и дум, старший лейтенант, наконец, начал засыпать. Но в какую-то еще контролируемую сознанием минуту он внезапно с испугом подумал, что все сегодняшнее, вдруг, может стать завтра настолько незначительным, что он силой чар зимнего суземка окажется

22

ЛЕСНОЙ ДЕДУШКА

Впервые за долгую зиму солнечные лучи дотянулись до горы Пайве-выденч — Весенней горки.

Словно красные пилы отпилили кроны ее редких сосен и на гранитной, заваленной снегом вершине остался в тени только частокол стволов. Остальное было растворено в червонном свете дымного морозного солнца. Золотыми клубками радостно играли в воздухе две птички. Они были единственными из всех обитателей леса, которые уловили долгожданный запах весны, похожий на робкий аромат расклеванных еловых шишек.

Даже сам Лесной Дедушка проспал это утро. Он проснулся позже обыкновенного. Всю ночь ему мешал гул моторов над лесом и близкие разрывы бомб.

Он сердито поежился, выбравшись из дупла. Потом пошел смотреть, где упали бомбы. Они часто падали в его лесу, а не у озера, где была железнодорожная станция. Там ни на минуту не расходился паровозный чад, не утихал мучительный, как лязг спутанных цепей, хруст и звон буферов. Лесной Дедушка нередко нюхал тянущийся низом теплый запах машинной смазки и, раздвигая кусты, издали прикидывал, что нет ничего проще, как попадать сверху в станцию. Но бомбы все-таки падали в лес и очень его сердили.

24

На этот раз бомба разорвалась совсем близко от его жилья. Он подошел к краю большой воронки. Черный, расширенный зрачок земли испуганно смотрел на него снизу. И сразу, словно дождавшись, потускнел, умер. Это покрылась рябью темная, болотная вода, проступившая за ночь в глубокой яме: туда упали льдышки из-под подошв Деда.

Многие деревья на площадке были посечены. Желтые, замерзшие тела разбитых сосен безобразно и страшно торчали из черного от копоти снегу. Лесной Дедушка сморщился и старчески, с охотцей, всхлипнул. Траурная тишина опаленной хвои испугала его.

Но у самого края воронки росли две гибкие елочки. Они были целы. Только весь снег стряхнуло с них взрывом, да нижние ветви немного топырились кверху. Елочки тянулись на цыпочках свежие, яркие, как невесты. Морщины тотчас разгладились на лице Деда.

—  А для вас и тут баловство нашлось? — начальственно крикнул он, — ишь, подолы-то подзадрали, бесстыдницы!

Елочки знали, что Дедушка любит озорничать, они стыдливо дрогнули хвостиками макушек.

Насмотревшись на яму, Лесной Дедушка отправился к шоссе. Оно бесцеремонно уродовало его лес просекой

ибежало к закрытым синей хвоей холмам. Оно пропадало на поворотах за скалистыми пиками лысых гор и, наконец, в последний раз для глаза сверкало на солнце в виде серебряной подковки на темном фоне дальних лесов. Днем и ночью по шоссе с треском проносились вымазанные мелом грузовики. Везли со станции тюки сена, какие-то крепко сбитые ящики, грузы, тщательно обернутые брезентом. Везли в крытых кузовах солдат, послушно

иодинаково кивающих головами при каждом толчке.

25

Лесной Дедушка со временем свыкся с этим вторжением неестественных звуков в пределы своего покоя, он находил даже удовольствие развлекать себя иногда зрелищем непрерывного и необъяснимого для лесной жизни движения. Сейчас он тоже подкрался к разлапистой ели у самой дороги и высунулся, но чуть не поперхнулся от едкого сырого дыма.

Прямо под елью у костра сидели на хворосте два человека. Вместе с их винтовками у ели стояли лопаты. Люди грелись, курили. Был морозный денек, славный для тех, кому север люб.

—  Бомбят и бомбят, а куда спрашивается? — сказал человек, у которого лицо на морозе было красным, как морковь.

—  Без толку, конечно, ночью-то ни черта им не видно, — подтвердил тот, что сидел спиной к Дедушке.

«Тебя бы самого так без толку! — рассердился Дедушка, вспомнив о лесных ранах, — бока бы наломать. Шардун ты такой-сякой!»

—  Не-ет, — сказал въедливо человек с морковным лицом, ему, видимо, не терпелось поспорить, — ты и не противоречь. Они в станцию норовят. Она немцу, как чиряк на ляжке: ни сесть, ни встать, ни ногу задрать.

—  Это верно. И что, ведь пустой немцы народ, не смекают, что бомбы зря тратят. Ведь все в лес больше кладут, — сказал его мирно настроенный собеседник.

—  Ну, а что касаемо самого немца, то и опять не спорь, — продолжал свою линию первый, — не пустой это совсем народ. Но скучный. Шут их знает, этих немцев. Одинаковые они какие-то, как из машины все. Тонкомордые и белые, как после тифа. Кожа, как у змеев, сухая, но блестит, сам видел.

26

Дедушка почувствовал, что уже устал от этого вздорного людского разговора. Он приготовился было дунуть на них снежной пылью и уйти, как новые лица развлекли его.

По шоссе широко шагал высокий человек с автоматом за плечом. Еще один, в длинном не по росту полушубке, еле поспевал за ним. Высокий сходу перепрыгнул через кювет.

—  Хлеб, да соль и Бог вам в помощь. Кто такие будете? — сказал он сидящим у костра и слегка шевельнул ремнем автомата.

Те поднялись не спеша, хотя и хорошо поняли его движение.

—  Ты брось, брось пугать. Мы по шоссейной части. Сто шеcтнадцатого, ордена Отечественной войны первой степени, дорожно-строительного батальона, гвардии майора Самохвалова люди. Не шибко наступай, — сказал человек с морковным лицом.

—  А я и сам грамотный, прочту. Документец давай, — сказал высокий, и, ознакомившись с красноармейской книжкой дорожника, добавил: — Вот вы тут ребята тертые калачи, а человека чужого пропустили. Вороны вы.

—  Мы? Да ты что же срамишь зря, какого такого чужого? Да мы бы его! Да доведись, мы бы сразу, вот, — дорожник с подчеркнутой живостью схватился за винтовку.

—  Ну, то-то. Чтобы в четыре глаза, как сычи! Сегодня ночью немцы троих своих скинули. Двух поймали. Если на следы в лесу наткнетесь, глазами не хлопайте. Уяснили? — и высокий красноармеец, сопровождаемый спутником, опять зашагал по шоссе.

27

Лесной дедушка остался еще в большей досаде на себя за потерянное ради этих солдатских разговоров время. Он с силой пнул ногой ствол ели и ушел.

Куски лежалого на ветвях снега сорвались в огонь. Костер зашипел и стал тухнуть.

—  Ветерок, сказал один из дорожников, — свежеват. К непогоде словно бы…

Дедушка неторопливо брел домой. Раньше люди вызывали в нем сильное раздражение. Но затем он пообмяк и сделался снисходительнее. Он чувствовал, что сильнее их. Он — это здесь все, он — это сила самой жизни. Дедушка покряхтывал от удовольствия. Люди, уходя, оставляют после себя только гарь и мусор. Но он умеет ждать — пройдет всего несколько месяцев и эти следы пропадут. Испарится самый запах их. Останется лес. Останутся покой и жизнь. Останется он.

Вот и сейчас Дедушка уловил тот свежий тонкий запах, что так взбудоражил утром птичек. Он поднял голову и с нежностью посмотрел вверх. Два ярких его глаза с векового лица глянули в небо, как сине-зеленые аквамарины из недр самой земли.

Дупло Лесного Дедушки было в старой закомелистой сосне. Верно, охотник какой бездумно рубанул когда-то топором по молодому дереву. И пошло с тех пор сосну корежить на посмешище всему лесу. В узловищах, распластав пару сучковатых стволов, выставилась она на горке в сосняке. А в седле, между стволов, и образовалось дупло — жилье отменное.

Лесной Дедушка внезапно остановился. Кто-то тормошился в его гнезде. “Медведя, что ли, турнули из берлоги, явился жаловаться? Или рысь, дуреха, шкодить вздумала?” — без особого сердца рассуждал Дедушка.

28

Кустами он подобрался ближе, но отпрянул — это был человек. Рослый, плечистый — он домовито рылся в дупле. У его ног лежал вместительный кожаный рюкзак с сотней всяких карманов, набитых до отказа. Лесному Дедушке вспомнился разговор на шоссе: “Уж не тот ли это самый немец прятаться прибежал?” Дедушка и про бомбы не забыл, даже ладони у него, вдруг, вспотели от радости: постоянный обидчик его, сам явился на суд

ирасправу.

—Бесстыжья ты шишка, — негромко и ласково сказал Дед, — подожди, ужо-тко я тебя обломаю.

Анепрошеный гость охапками выбрасывал из дупла слежавшиеся и потемневшие листья, и мох. Это была многолетняя теплая постель Лесного Дедушки.

—  Ну и балда, — искренно удивился Дедушка такому, по его мнению, сумасбродству, — скажи, пожалуйста, какая балда! Вмиг ведь простынет. Да я его и так за полчаса скручу. А я-то думал, немец …

Вдруг Дедушка не на шутку испугался. Что, если люди наткнутся на следы в лесу и отнимут добычу? Шмыгнув из кустов, он неловко, ладошками, стал сгребать снежок

изакидывать следы пришельца. Они вели как раз к шоссе. Там под кустом боговника обнаружился узел мягкой белой материи с длинными веревками. Ругая неосторожного недруга, Лесной Дедушка засунул узел в сугроб. Пусть-ка разыщут теперь!

Вернувшись, он с интересом заглянул в свое дупло. Там уже мерцали какие-то огоньки, вроде гнилушек в темноте. Это светили лампочки на небольшом ящике. Внутри его непрерывно жужжало. Придерживая на ушах круглые коробочки, человек серьезно крутил

какие-то, как казалось Деду, совсем пустяковые винтики.

29

Из дупла по стволу сосны тянулась проволока — к железной метелке.

В дупле были развешены на крючках лишние одежды гостя. Он, видимо, не ощущал беспокойства от свежести воздуха. Под его ногами на месте дедовской постели был развернут меховой спальный мешок.

Лесной Дедушка долго вел наблюдения за обидчиком. Тот, устроившись по-домашнему, доставал временами из кармашков рюкзака то какие-нибудь щипчики, то щеточку или машинку для стрижки ногтей. Он спокойно приводил в порядок и себя, и свое хозяйство. Лесной дедушка все это отмечал с удовлетворением и даже некоторой затаенной радостью. Но затем он, почесав у себя под шапкой, пробормотал: “Ну, с Богом, начну. А то насмотришься тут еще ихнего баловства” — и, набрав сколько мог в руки снега, он швырнул его в дупло.

—  Цум тойфль! — сказал без раздражения гость, — черт брал несносный русский пурга.

Что-то щелкнуло и перед самым носом Дедушки дупло закрылось прозрачной, но твердой, как железо, крышкой. Гость вытер платком мокрое лицо, достал красивую коробочку и сунул в нее листик бумаги. Сейчас же из отверстия в крышке выскочила свернутая и уже зажженная папироса. Лесной дедушка отошел подумать, что делать дальше. Его уже донимал кислый запах кожи рюкзака, слишком распространившийся в сосняке.

Через немного времени окошко в дупле распахнулось. Высунулся недруг. Размеренно шевеля челюстями, он жевал бутерброд. Его, очевидно, обеспокоил все же снежный удар Деда. Вот он отложил бутерброд и полез щупать железную метелку. Тут послышался свист,

30