Сказки северных гор

вот в этой самой твоей обиде и есть для тебя сейчас вся война. Не выдержишь — пропал. Что слюни распустил? Ты — мужик, сам себе голова. А то пойди, вон, до генерала, да пожалься ему: баба сбежала…

—  Ну, хватит. Всю плешь проел, — дернул головой Никита, и что-то вроде виноватой улыбки подняло его губы, — тебя-то, конечно, не разлюбят, с таким языком, брат, навек обкрутишь.

—  Навек? — переспросил Семененько и тоже улыбнулся, но на этот раз как-то осторожно. — Это складно подловил. Только у иного век-то короток. Вот что.

И поднялся разом, точно устыдился несвойственной ему невеселой фразы, пошел опять вязать березовые веники — выполнять строгий приказ.

Нельзя сказать, чтобы сразу же, но через некоторое время автоматчик опять обрел свою немного ленивую могучесть, и даже больше — какая-то новая манера высоко держать голову слегка изменила его и сделала привлекательнее. Только вечерами можно было иногда слышать:

—  Обидно. Как ни кинь, а брошенный я, хуже не придумаешь.

—  Да выбрось ты это из головы совсем, — доносился низкий приятный голос Семененько. — Детей у тебя не было? Нет. Так что ж, все быльем тогда поросло. Вернешься, такую ли себе приглядишь. Выбирать станешь. Да и иная сама на тебя укажет. Потому, цена другая нашему брату станет. Одними уходили, другими вернулись. Да разве жизни не будет? Ого! Какая еще! Жена — милая, душечка, красавица. А детишки один другого лучше. Разве не веришь?

Никита утвердительно хмыкал и два огонька от цигарок одинаково описывали в темноте кривые линии.

91

Вечера к этому времени сделались нормальными, с сумерками. Северное солнце к концу короткого, но жаркого лета, как перезревший плод, все ниже и ниже припадало

кземле и уже пряталось за горизонт. И в тишине, до первой перестрелки с немцами, продолжал шептать Семененько автоматчику одну мечту другой краше. Так жарко, так увлекательно, что забывал даже о слушателе и словно сам себе на все лады хвалил будущую сладкую жизнь.

Не только с одним автоматчиком заводил Семененько утешительные беседы. Разные приходили письма бойцам из родных мест, а потом стали и из освобожденных районов доноситься вести. Много печали подкатывало

ксолдатским сердцам в Гнилых Тундрах. Такова была жизнь. Но не менялся Семененько, не уставал принимать участие в чужих бедах. И случилось так, что прилипло к нему, вдруг, прозвище «Великий Утешитель». Выдумал его все тот же язвительный солдат из бывших фотографов.

—  Это в двадцать восьмом году, примерно, шла под таким названием фильма, — сказал он, играя словцом, — проще говоря, киношка, про одного там чудодея.

Недолго, правда, это прозвище несло в себе свой хороший, полезный смысл. Проходило время и мирились люди со своими печалями, а там появились серьезные признаки большого наступления на севере, совсем встряхнулись солдаты, запахло деятельной жизнью и, может быть, концом войны… И как это часто бывает, люди начинали стыдиться минут душевной своей слабости, они старались теперь приобрести внушительный вид и уже не хотели больше слушать Семененько, он им мешал думать, что они всегда были такими значительны-

ми и твердыми.

92

—  Ишь, счастливчик, не нахмурится, личико щадит, — говорили некоторые, самые неблагодарные, — видимо, душа гладкая, нечему зацепится в ней, все проходит, как в трубе. Пустышный солдат!

Прозвище «Великий Утешитель», таким образом, сделалось невыносимо насмешливым, тем более, что Семененько не утратил, а даже укрепил свою страсть говорить по душам и радоваться успокоению людей.

Но вот пришли в движение большие воинские станы. Колонные пути и шоссейная дорога показали, сколько народа прятал лес за эти годы. Дивизии совершали обходные марши. Начались крупные бои, но без желанного разгрома и пленения значительных масс врага. Немец, маневрируя, отступал. Бойцы смеялись: долго в болотах просидел немец, отсырел, не зажигается. Но штабы знали, что немецкое командование сознательно, стараясь сохранить живую силу, отводило горно-егер- ские батальоны на самый север, в район Петсамо, для защиты никелевых рудников, как гласил приказ фюрера.

Немецких трупов набили все же порядочно, они валялись на дорогах и в лесах. Пленных тоже хватало, их разглядывали уже без жадности и злобы, а лениво и со снисходительностью сильнейших. Одного из таких пленных приказали Семененько отвести в штаб дивизии. Никто толком не знал, где штаб находится — сейчас все было на колесах. Говорили, что где-то далеко на фланге, но пленный был важным, и приходилось идти с ним искать начальство. С Семененько заодно пошел человек за почтой: два дня уже не было писем.

Рослый егерь в серой форме шел впереди. Тяжелые сапоги со шнуровкой, пилотка с оловянным цветком и такие же, крючки у пояса куртки, но ремня уже не

93

видно за ними — шалишь немчик, в плену его не носят! Семененько был в валенках и полушубке на козьем меху, но и громоздкая зимняя одежда не меняла его облика. Все та же туго стянутая ремнем талия, та же статность и шаг тот же — легкий. И глаза не потускнели, не слиняла их ясная голубизна, как и в чистом, редкой в эту пору глубины, небе. А в уголках губ трепетало что-то, пряталось. Верно, сдерживалось давнишнее желание поговорить, сердцем перекликнуться с кем-нибудь из товарищей. Вот и весна близка. Снег на земле и елях, тронутый оттепелью, пахнул водой и еще неожиданным манящим запахом свежего огурца.

—  Эй, личность! — крикнул внезапно Семененько

собычным для русских солдат тоном веселого превосходства над врагом и указал пленному на березовые пеньки у дороги.

Он достал кисет, и почтарь мигом сунул туда три желтых от табака пальца, а немец вынул из кармана помятую, побуревшую от грязи и воды, но зато с золотым обрезом, сигаретку. На носу у него сидело пенсне

содним только уцелевшим стеклышком. Незащищенный левый глаз глядел беспомощно и не гармонировал ни с правым — холодного блеска серым кружком, ни

собщим натянутым выражением брезгливого лица. На левой петличке немецкой куртки теснились рядком две стилизованных в виде молний буквы С.

Сели. Потянулись дымки: сладкий, пряный — заграничный, горький, крепкий — наш.

—  Вот он, каков гоголь-моголь, — начальственно кивнул Семененько на немца и обратился затем к нему с увещевательной речью: — вот глядишь, ровно коза перед

ягненком. Беспокоишься. Нет, убивать тебя никто не

94

собирается. Твое дело нынче легкое. Делай, что прикажут, и хлеб жуй. У русских — что? Сейчас они — порох, сейчас они тебя по шее норовят, а там сразу же от сердца отпадает, потому что — конец вам. Да и что сейчас над тобой мудровать? Дыши. Попадешь вот к нашему генералу, я туда и веду. Он тоже прилично обойдется, генерал неплохой. Вопросы обязательно ставить будет. Отвечай, не ломайся. На то ты и язык, иначе обратно по шее схлопочешь. Генерал у нас крутоват временами.

Почтарь курил молча. А немец, в силу ли того, что после шума боя услышал, хотя и непонятную, но спокойную речь, или просто с досады, расщепил свои бледные губы и заговорил каким-то вычурным от долгого молчания, визгливо-клокочущим голосом. Семененько вслушался в его речь с интересом добросовестного исследователя.

—  Закурлыкал что-то, — определил он, — слезливое. Эх, языка не изучал я германского. А надо бы ему объяснить. От смерти ловко отшутился: ручки поднял и все. Теперь в тыл отвезут. Первым долгом — на работы. А то без этого всякий заблажит. А работа какая? Строить. Планы, конечно, мы сами давать станем, а ты кирпичи клади, норму гони. В городах, где разрушено, в селе тоже… — и, словно уже забыв о немце, он вздохнул с непривычной ему скорбью и уставился задумчиво на макушки елей, освеженных ярким солнцем. — Хорошего много нужно будет ставить. Избы каменные, кровля железная, заборчики, хлев, службы разные. Фундаментально. Да, брат, объемистая работа, интересная…

Немец равнодушно шевельнул головой. Единственное стеклышко его пенсне уставилось на почтаря, и тот ощутил на себе холодный и острый взгляд врага. Почтарь

95

живо вскочил и пнул немца, потом плюнул и сказал со злостью.

—  Ну и статья! Да ты совсем ошалел, верно? Волка вздумал утешать. Ах ты, Великий Утешитель! Вон, полную сумку горя всякого несу, — тыкал он пальцем в пачки писем. — Обратно пойду, еще больше вдвое понесу. Да я бы… Да, умный человек его немедля бы уложил. Никто бы и не высморкался даже. Разве что ты только…

—  Получается некрасивая история. Дураком не я, а ты обрисовываешься, — с веселым смешком сказал Семененько, — ну, что с того, что сгниет он, прежде чем домой вернемся. Нет, пусть-ка поживет у нас после войны, полюбуется, что опять на всем свете самые счастливые мы оказываемся. А? Вот ты об этом помозгуй.

—  Счастливые? — оторопело сказал почтарь и, будучи не в состоянии придумать убийственный ответ, звучно выругался: — великий ты…

И пошел быстро по дороге.

Семененько с пленным сейчас же отправился за ним. Он вспомнил, что у почтаря погиб на южном фронте брат, и, ругая теперь себя за грубые слова, хотел снова поговорить с ним, утешить. Он торопился его догнать, но тут их окликнул из-за деревьев часовой. Это и был штаб дивизии, еще с вечера работники штаба передислоцировались поближе к боевым порядкам полков.

Вернувшись в роту, Семененько нашел там еще больший ералаш, чем тот, что был во время боев. Грузилось на сани ротное хозяйство, бегали свои и чужие старшины, тяжелое вооружение ставили на специальные лыжи, хлопотал военный люд. Дивизию срочно перебрасывали к железной дороге и вытягивали на север, к побережью Баренцева моря, выбивать немцев

96

с последних клочков освобожденной северной русской земли.

Но пока доехали, все уже было кончено. Местные дивизии отшвырнули немецких егерей далеко за Киркенес, и Семененько, таким образом, сразу же попал в самую настоящую Норвегию.

Прошла неделя и командиру взвода пришлось докладывать ротному:

—  Уж и не знаю, что поделать с этим Семененько? Наряды на него не действуют. Утешать вдову тут одну приладился. К заместителю комбата, что ли, его сводить? А то, дойдет слух до большого начальства, скандал будет.

А суть дела заключалась в том, что небольшой свой досуг Семененько стал проводить у оранжевого крохотного норвежского домика, втиснутого в щель между двумя каменными глыбами. На крылечко обычно выходила хозяйка-норвежка, и они разговаривали. Вернее, говорил один Семененько, а молодая женщина смотрела зелеными ждущими глазами в сострадательное лицо русского солдата, слушала и иногда быстро-быстро кивала головой, торопясь показать, что якобы понимает все.

—  У вас тут нелегко жить, — говорил Семененько, улыбаясь ей, — природа действительно сумасшедшая. У нас, конечно, в этом смысле легче. Солнышко сговорчивее. Поработаешь хорошенько, и сам сыт, и люди не обижаются. Конечно, у кого силенка есть, тому совсем хорошо. А вам, слов нет, трудновато. Одна, как былинка, да с ребятишками…

С особой сердечностью звучал его голос, как только заходила речь о детях, но странное дело, если случалось

97

РОЗОВЫЙ КРЕСТ

Вот уж характерец был у летчика Миронова из второй эскадрильи сто второго истребительного полка! Все люди говорили, что он вздорный малый, ругая на все лады, и звали до обидности коротко — Мирон, словно жеребца, а вместе с тем всегда интересовались его проделками и весело смеялись, если дело не касалось их лично.

Был Миронов мистификатором или, проще говоря, любил «разыгрывать» — ставить в смешное положение слишком доверчивых и поддававшихся ему товарищей. Совершал он свои проказы с самым серьезным спокойным видом, отчего обида возрастала вдвое. В полку не было таких, над кем бы он не пошутил в свое время. Только один человек водил с ним настоящую компанию — Голубок, летчик очень маленького роста. Он был рассудителен и добр. Он привязался к Миронову, искренне надеясь с течением времени повлиять на его несправедливый характер и обуздать каким-либо образом, этого в сущности, простого, только слишком жизнерадостного парня.

В одну из военных зим Миронова сбили в районе Киркенеса. Все так и ахнули — погиб! Сомнений ни у кого не было. И тут, казалось бы, произошло невероятное,

99

самые обиженные Мироновым люди, явные его недоброжелатели, открыто, с большой печалью, выражали жалость о погибшем, несмотря на то, что уже привыкли за войну сдержанно относиться к смертям даже близких боевых товарищей.

Но и опять Мирон, словно подшутил над всеми сразу. Он вернулся через две с половиной недели. Как он выбрался из норвежской тундры, пересек Петсамо и прошел еловыми дебрями у реки Титовка — неизвестно. Он ограничился скупым официальным рапортом, а прибежавших к нему местных корреспондентов армейской газеты — прогнал. Ведь какой чертовский был характер: видел, что людей разбирает любопытство, однако смотрел на всех, в том числе на Голубка, ясными глазами и делал вид, что ничего особенного не случилось.

Когда немцев вышибли из Киркенеса и освободили эту часть Норвегии, соответственно переместились далеко вперед и наши аэродромы. Однажды Мирон с ленцой сказал Голубку:

—  Хочешь?

—  Чего? — спросил тот. —  Сведу.

—  Куда?

Выяснилось, что в этих местах как раз и упал когдато Мирон, теперь ему, видимо, не терпелось освежить память.

—  Ах, Мирон, — сказал с восторгом Голубок, — я же говорил, простой ты совсем человек, нужен к тебе только правильный подход. Не может того быть, чтобы сердце у тебя было вечно закрыто.

Мирон никак не реагировал на тираду, и они отправились. На лыжах ходить оба не были большими

100