Сказки северных гор

льда, преломляющей неровными гранями лучи солнца. Находились люди, утверждавшие, что в здешних богатых ископаемыми горах, взрывом бомбы обнажило залежи дивных алмазов. А еще одни полагали, что это лишь хитроумные приспособления врага для улавливания зеркалами солнечной энергии. Словом, каждый был волен в своих догадках, и мирились все только на нетерпеливом желании, как можно скорее пойти вперед и посмотреть, в чем же секрет немеркнущего, навевающего

ипечаль, и радость, и злость, и восторг — серебряного блеска.

Ивот, как-то утром, все пришло в движение. Началось наступление наших северных армий. Пошли вперед разведчики, за ними — саперы, стрелки, тронулись артиллеристы, вырвались на дороги танкисты, и все разом устремились в ту сторону, откуда волнующе и свежо пробивался из темной хвои неповторимый серебряный блеск загадки.

Его свет теперь широко и торжественно озарял окрестные горы, нагромождения валунов и дикие сплетения властолюбивых деревьев. Сияющие лучи с безымянной высотки достигали даже узких горловин ущелий

имутных проемов урочищ, где были скрытно проложены дороги — нежным мерцанием ласкали там всех уставших и упавших духом воинов.

Шли дни, двигались вперед люди, бои и дороги уводили их все дальше и дальше. А горка с серебряным блеском на своей вершине как-то совсем неожиданно осталась в стороне от всех основных путей. И люди, увлекаясь движением вперед, забывали о настойчивом призыве светового феномена, хотя серебристый блеск

не ослабевал.

111

Некоторые пытались все же достичь высотки, но глубокий снег и отсутствие времени мешали им. Одни только артиллеристы задержались и произвели несколько выстрелов по высотке, подозревая, что блеск ее — просто вспышки уцелевших там вражеских батарей. Постреляли и тоже покатили вперед, имея общую для всех цель — гнать и добивать врага. И уже многим туманила голову мысль о скором конце войны.

Так никто бы и не узнал правды о серебряном блеске, если бы не случилось в ту пору одного армейского праздника по случаю большой победы.

Лихо веселились люди, как передовых линий, так и армейских тылов. Недалеко от реки Масло-ручей были теперь расположены какие-то тыловые склады. Всю ночь длилось здесь торжество, а на утро, с первыми лучами солнца, вышли из землянок люди освежиться. Сладко позевывая, затем потянувшись на прохладном воздухе, они умылись снежком и словно, вдруг, ослепли, когда захотели полюбоваться открывшимися утренними далями. Совсем близко, казалось людям, блестело, играло на солнце живое серебро в черни елей и золоте сосен. Сразу же вспомнилась загадка тундры, пошли опять толки, споры, а так как нашлось свободное время, то легко назвались охотники определить источник непонятного света.

На нартах, с парной оленьей упряжкой цугом, отправились: представитель армейского военторга, приехавший за товарами, уполномоченный трофейного отдела армии, доставивший на склад кое-какой груз, и начальник местного гарнизона — интендант.

Мигая белыми опушками хвостов, подгоняемые длинным шестом — хореем, олени мигом добежали по насту

112

до заветной высотки. Поддерживая друг друга под локотки, вся компания стала подниматься в гору, делясь предположениями о предстоящем открытии.

Но вот добрались до вершины, и слегка отпрянули в волнении. Одинокая, могучая сосна, изуродованная каким-то, чудовищной силы смерчем, росла там. Остальные деревья отступили от нее, как и люди в глубоком изумлении. Единственная сохранившаяся ветвь тянула из корней соки для своей негустой хвои, и этим, можно сказать, дерево жило. В середине его почти высохшего ствола, как нож, был вогнан остаток врубившегося в дерево трехлопастного металлического пропеллера. Одно перо его, тысячу раз обработанное тугими струями воздушных вихрей, торчало теперь из тела сосны, как рука, откинутая для удара наотмашь, и своей поверхностью слепило до слез и боли в глазах.

Люди молча подошли ближе, чтобы рассмотреть дерево и винт упавшего самолета. Начальник склада указал вдруг пальцем на надпись на коре дерева. Трудно было разобрать буквы, сделанные когда-то острым ножом, но слабой рукой. Буквы затянулись древесиной, смолой и серой, набухли, погрубели и превратились в уродливые выпуклые рубцы. Однако, люди прочитали имя и фамилию подбитого летчика и дату его воздушного боя. Это случилось в июньские дни 1941 года. С большими усилиями разобрали они последнюю его фразу, вырезанную, видно, уже совсем ослабевшей рукой: «Здравствуйте, товарищи!». Это было так неожиданно, так странно и даже нелепо, что приходила мысль о чьей-либо ребячьей шутке. Представитель военторга взглянул на лица спутников и, решив, что это не будет неуместным, с улыбкой сказал:

113

ЗОЛОЧЕНЫЙ ЛАРЕЦ

Запах, пугающий сладкий запах, и на всем пространстве от Варанген-фиорда до Тана-эльв — сверкание вершкового, крепкого в это утро наста. Пользуясь им, немцы быстро отходили северо-восточными скатами горной группы Гайсене. Их преследовали разведчики Краснознаменной дивизии, три с половиной года дожидавшейся в каменистых и сырых квартирах у Западной Лицы своего настоящего часа. Немцы не успевали хоронить убитых, и не имели возможности увозить их собой, и даже сжигать их не всегда удавалось, хотя бензина было достаточно.

Пахло паленым. Слабое морское дыхание Гольфстрима не очищало воздуха. На ослепительно снегу валялись обугленные рослые тела мертвых егерей немецких гор- но-стрелковых батальонов.

Километрах в трех от норвежского поселка Тана на пологом скате стройной горы с пышным названием Горная Принцесса торчал на каменном фундаменте полусгоревший сарай какого-то богатого оленевода. В этом сарае тоже в нелепых позах были раскиданы конвульсивным движением огня обгоревшие тела убитых немцев. Там же сидели три ведьмы, а кому же как не им быть

115

вэтой обстановке ада, на самом краю северной земли,

вчас неуверенного весеннего восхода солнца.

Три ведьмы были похожи друг на друга и одинаково неряшливо одеты. Только на одной из них, может быть, ради кокетства, красовалась снятая с убитого черная стальная каска с белым трафаретным значком немецкого военного ведомства — хищной птичкой. Судорожным движением костлявого подбородка ведьма все время натягивала ремешок каски, не давая ей свалиться набок. От этого она говорила сквозь зубы и раздражала товарок кажущимся высокомерием. Все трое спорили о власти над людьми.

—  Абсолютно доказано, — сказала одна из них, приоткрывая лохмотья своей износившейся за многие столетия одежды и опасливо показывая золоченый, ажурной работы ларец, лежащий на ее коленях, — только содержимое такой прелестной, испанских мастеров семнадцатого века, шкатулки обладает реальной силой воздействия. Золото! С него все начинается. Только оно дает людям жизнь и власть. Назовите же мне теперь, кто из этих жадных и глупых людей найдет в себе волю отказаться от Золота? — Это рассуждение абсурдно, как говорит святая латынь, — сказала вторая, будто бы набожная и любившая чаще своих подруг пользоваться словами из разных языков, мало подходящими к теме беседы, — это же правила из катехизиса толстосумов и верхоглядов. Что такое Золото? Это лишь одна из компонент Славы. Только Слава имеет у людей истинную цену. Ради нее человек пойдет на ложь, обман и преступление. Он откажется даже от Золота, ибо знает, что Слава принесет ему богатство. Вкупе!

—  Бред, — процедила третья, в азарте еле удерживая на себе каску, — если уж вспоминать латынь, так чего

116

же проще: non nova, sed nove! — « внове, но не новое». Только Страх властвует над людьми. Это старо, как мир. Многократно прославленный и стократ богатый тотчас же рассыплется перед Страхом. В прах! Только нужно суметь его напугать, а то за последнее время люди в этом отношении стали довольно толстокожими.

Этот спор мог бы продолжаться очень долго, если бы одной из ведьм не пришла в голову свежая мысль:

—  Сударыни, зачем нам спорить и ссориться? Не всегда добрая ссора лучше худого мира, — ядовито сказала она, — сама человеческая жизнь покажет, кто прав. Ведь остались же здесь живые люди. Попробуем проверить. Уверена, от нас троих сразу вряд ли кто-то убережется.

И они приступили к работе, тем более к этим местам спешили люди.

Разведчики бежали на лыжах небольшими группами. Только один двигался особняком, следуя годами выработанному методу действия. Это был своеобразный человек. Он шел налегке, вещевого мешка — того, что на всех фронтах солдаты зовут «сидором», на нем не было, он не любил таскать лишнее. Над ним товарищи никогда не могли посмеяться: «Сидор сидора на спину закинул», хотя разведчика действительно звали Сидором.

Скаты Горной принцессы были бедны растительностью. Все больше карликовые березки, сосенки в аршин и малютки-елочки. Но и близ них отсыревший в тени наст обязательно оседал под лыжами широкими пластами, приходилось карабкаться, как жуку, наверх. Если же сторониться деревьев, то лыжи разъезжались на зализанном ветром снегу, как на костяной поверхности шара. Трудно были идти. Внезапно Сидор остановился, услыхав сдавленный, но

117

отчаянный женский крик. В той стороне находился населенный пункт. Сидор бросился туда. Несколько ловко сделанных с помощью палок поворотов, и он выкатился

внизинку, где увидел борющихся женщину и военного. Военный — это был немец — отнимал что-то у женщины. Она кричала отрывисто, хрипло. Немец ударил ее, оттолкнул, вырвал что-то из рук и бросился бежать по насту вверх, он был без лыж.

Сидор использовал наклон до конца, а затем, стряхнув с ног лыжи, бросился за немцем пешком. Он нажал на спусковой крючок автомата. Но раздался только один выстрел. Последний. Эх, давно бы следовало сменить магазин! Обозлившись, Сидор побежал еще быстрее.

Немцу что-то мешало сорвать свой шмайсер с плеча, поэтому и он тоже бежал, не стреляя. Они оба, оглушительно набирая в легкие и тотчас же выбрасывая воздух, добрались до вершинки холма. И тут Сидор, подгоняемый великой злостью, дотянулся и схватил немца. Тот судорожно обернувшись, взмахнул свободной рукой. В ней был нож. Но удар пришелся неточно, лезвие резануло только щеку. Сидор кулаком вышиб у немца изпод мышки что-то завернутое в тряпку, словно чуя, что

вэтом-то и есть вся сила врага. Оно выпало, а немец, действительно, уже ни на что другое не обращая внимания и лишь по-собачьи лязгая зубами, кинулся грудью на снег, прикрывая сверток. Тут только и оставалось, ударив прикладом по черепу, отвалить немца в сторону.

На снегу мерцало мрачной желтизной рассыпавшееся золото: тяжелые перстни, тонкие броши, обручальные кольца. Сидор поднял одну безделушку и тронул ее белым хищным зубом. «Червонка, девяносто шесть чи-

стых», — сразу определил он. Затем Сидор посмотрел на

118

мертвого егеря, на его оловянный эдельвейс — эмблему альпийских стрелков, прилаженную к стальному шлему,

изасмеялся: устало, слабо, но зло. Потом снял с немца шлем и, собрав туда все золотые вещи, понес вниз к женщине, держа шлем за ремешок, как носят в деревнях бабы лукошки с ягодой.

Она сидела, криво раскрывая рот, и не могла отдышаться. Ноги ее во время борьбы провалились под снег. Глаза были пустые, словно вытекшие.

Сидор неторопливо подошел, отдыхая всем телом после напряжения. Остановился напротив, глядя сверху на женщину. Она посмотрела на него безжизненно, тупо. Только тогда, когда он поставил на снег пред ней шлем,

иона потянула к нему голову, как усталое животное к ведру с водой, тогда только она ожила. Встрепенулась, как подбитая птица на снегу. С красивым оперением птица — Сидор разглядел ее многоцветную, яркую одежду. Она подняла голову, и Сидор увидел, что жизнь вернулась в ее глаза. Они заиграли тем же желтым огнем, что

изолото. Это была нестарая желтоглазая женщина. Когда он ей помог выбраться из выдавленных в насте

дыр, она молча, торопливо достала из глубин своих одежд небольшой золоченый ларец и, глядя на Сидора, не спуская глаз с окровавленного его лица, словно маленький зверек, подстерегая малейшее движение большого зверя, стала тонкими пальцами хватать золото из шлема.

Сидор стоял над ней со шмайсером в руках. Кровь сбегала со щеки тоненькой струйкой за ворот, но он не чувствовал ее тепла. Ему было потно от бега. Он только, в упор рассматривая женщину, засмеялся таким же недобрым смешком, как и там наверху, когда глядел на мертвого врага.

119

А она, обшарив всю подкладку шлема, все также без единого слова, нервно захлопнула крышку ларца и пошла с горы, часто оглядываясь и убыстряя шаг.

Сидор медленно, словно раздумывая, закинул немецкое оружие за спину. Взгляд его упал на шлем врага. Там еще что-то блестело. Нагнулся. Перстень, застрявший в кожаной подкладке. Сидор поднял его и начал пристраивать себе на палец. Но затем, посмотрев вслед женщине, озорно плюнул на безделушку, как рыбак на наживку, чтобы лучше клевала рыба, и кинул далеко от себя. Перстень покатился по насту, ярко блестя от близости ослепительного снега.

Спустя три дня после того, как освобожденный населенный пункт вновь ожил, Сидора позвали к заместителю командира батальона по политической части. Майор встретил его приветливо.

—  Садись, — сказал он, — приходила тут ко мне норвежка какая-то. Видно, состоятельная женщина. На тебя указывала. Говорит, спас ты ее от неминуемой смерти. Золотины совала свои, тебя отблагодарить. А богатство у нее порядочное. Полон сундучок заморский. Но я, конечно, это отклонил. У нас, говорю, не полагается, мы и сами сумеем отметить человека, если он достоин.

Майор порылся в бумагах на столе и улыбнулся Сидору.

—  Я вот, справки о тебе навел, — продолжал он, уже без улыбки, пытливо наблюдая разведчика, — доложили мне. Вижу, действительно отличился человек. Правда, немецкого солдата убить — это наша прямая обязанность, а не доблесть какая особенная. Но живую душу спас, иностранку к тому же, это не беда, что она буржуйка. Пусть,

120