Сказки северных гор

и внезапно обернулся. С трудом остановившись, побежал обратно.

—  Старший лейтенант! — крикнул военный. — Товарищ старший лейтенант, да Вы ли это? Вот штука!

И странное дело, Василий Васильевич, еще полный дум об иных приятных сторонах военного быта, нисколько не удивился внезапному появлению своего бывшего солдата.

—  Не хвораете ли? Где теперь находитесь?.. Ах, товарищ старший лейтенант, простите, все еще на военный манер величаю, ведь какая встреча! — расцветал тот все большей и большей радостью.

—  Работаю. По-старому, как и до войны, на прежнем месте, — вяло сказал Василий Васильевич, поправляя на горле узкое вязаное кашне.

—  Не, товарищ старший лейтенант, разве можно, чтобы по-старому, — убежденно мотнул головой военный, с места в карьер цепляясь к слову, словно оно лично его обидело, — вот, скажем, я — еду в отпуск. Ну, разве соглашусь, чтобы опять у меня по-старому выходило. Да возьмем, был я робок до девок. Беда просто. А сегодня — нет, на одни только байки ни дня, ни ночи не хватит.

Он засмеялся, а затем, деловито пошарив глазами по вывескам, вежливо подтолкнул Василия Васильевича к входу в какой-то распивочный павильон. Но двери оказались закрытыми, время было позднее.

Это огорчило однополчанина, и он немного задумался, соображая, что предпринять дальше. Василий Васильевич, наоборот, обрадовался, ему казалось сейчас неуместным, какое бы то ни было, развлечение. Он раскидывал в уме, как бы, не обижая человека, поскорее

171

с ним расстаться. Так прошли несколько шагов и, машинально завернув за угол, очутились перед сквером.

Здесь, на свободном от домов пространстве, туман, висевший над городом, до предела растягивал свою скучную, темно-серую вуаль, и она рвалась. Василий Васильевич увидал куски черного пространства вселенной, увидал игру далекого, но все же четкого и свежего даже в дымке городских испарений, бриллиантового ковша Большой Медведицы. Робкое, подавленное желание мечтателя возродилось в нем: «Как интересно, что ковш черпает?».

—  У-у, звезды в тумане! Это к перемене: или снег сильный, или мороз, — сказал военный, он тоже смотрел вверх, — помните, товарищ старший лейтенант, на севере я прилично умел погоду предсказывать?

—  Да, иногда удачно у тебя получалось, — сказал Василий Васильевич, вдруг обнаруживший в себе какоето веселое спокойствие для такого разговора, — но все больше, как и сейчас: либо дождик, либо снег, либо будет, либо нет.

—  Уж Вы слишком строго судите, товарищ старший лейтенант, — виновато улыбаясь, сказал военный, — в Заполярье погода-то чертова. К орудию бежишь — метель, обратно к землянке идешь — уже ясно. Говорили, тамошнее море какое-то теплое течение колобродит. Оно мне все дело и портило. А вот у себя, скажем, я и старикам теперь не уступлю. Я науку эту шкурой своей узнал.

—  Да, погода там трудная, — сказал Василий Васильевич задумчиво, — с ней воевать больше, чем с немцами приходилось.

Клок разряженного тумана, как шторкой, медленно закрыл звездный ковш. Но лучи его уже широко

172

иобильно лились к земле, сверкая, точно драгоценные камни, лишь только касались людских глаз.

—  А помните, товарищ старший лейтенант, — азартно сказал военный — у этой самой Килесь-горы мы должны были разведчиков утром поддерживать огоньком. Мороз был тогда сырой. Изморозь на вершок за минуту на живом человеке вырастала. А от пушек и не отойдешь, и не пошевельнешься. У немца под самым носом были. Так ледяными чучелами и стояли. Подумаешь сейчас, чегочего только народ не стерпит!

—  Ну, это еще туда-сюда. Об этом и не думалось. Приказ выполняли, тут хоть окаменей, а выполни. Нет, вот если ты вспомнишь весну, — сказал Василий Васильевич, — в затишье. Вот это, брат, грусть. Голова пустая. Все мысли ушли, все уже по тысяче раз передумано. Ни боев, ни движения, только вода капает, из самих камней сочится. Ведер триста за сутки из землянки выплескиваешь. Вот и сиди: вода да пустота. Думаешь — будет так всю жизнь. Умирать веселее. А вот — и ничего.

—  Верно, верно, товарищ старший лейтенант. А помните… — и так картина за картиной вставали перед каждым из них совсем еще близкие, пережитые годы войны,

иВасилий Васильевич с облегчением чувствовал, как ощутимо разрывается будничная теснота души, угнетавшая его в последнее время.

Он проводил своего бывшего солдата до самого вокзала. Морозец покрепчал, было все так же скользко. Но дворники посыпали ледок желтым светлым песком,

ипахло, не то оттаявшей было землей, не то полой водой. Последние троллейбусы со свистом скользящих по проводам удочек проносились птицами по широкой

исловно вдвое раздавшейся от ночного опустения улице.

173