Сказки северных гор

специалистами и все же ухитрились за короткое сравнительно время далеко углубиться в тундру. Она крутилась вокруг них своими лысыми холмами, березовым карликовым ярником и елочками-недоростками. Нежно и слабо доносился запах влажного ягеля. Весна в тундре — это робость, прежде всего.

Полярная сова перелетела через дорогу и уселась на расщепленном березовом пне. Ее желтые мертвые глаза, вдруг, ярко вспыхнули на солнце, как капли расплавленной латуни. Голубок резко, неумело затормозил, швырнул палки и, азартно дергая ремешок кобуры, полез за пистолетом. Мирон остановился спокойнее.

—  Оставь ее, Голубок, — сказал он, — это моя старая знакомая. Два года назад я точно такую же никак не мог ухлопать. Пусть уж ей снова повезет.

Совушка грациозно повернула на звук голоса голову, так и осталась. Только белое перышко, оторвавшись при этом ее движении, заколебалось в спокойном дуновении тихого ветерка, опустилось на снег. Все так же робко пахло оленьей травой.

—  В тот раз я тоже расхрабрился не меньше твоего, — неторопливо продолжал Мирон, — мне все казалось, что в ней пуд мяса. Желудок у меня пустовал семеро суток. В глазах от потери крови жучки прыгали. Зато я подарил ей тогда всю обойму. Я сидел на снегу и палил. Рука ходуном ходила. Я второй пятерней все удержать ее старался. Рад был бы еще и ногами пистолет держать, да разуться сил не хватало. Зато до той птички было куда дальше, чем до этой.

—  Шуточки опять? — посмотрел на него Голубок внимательно, — Хорошо. Пусть эта белая кума останется тебе здесь родственницей. Мне-то что.

101

—  Тогда поехали, теперь недалеко, — сказал Мирон и, сверившись с компасом, посмотрел в планшете карту.

Совушка все так же равнодушно смотрела в их сторону. Но когда они оглянулись, отойдя, то уже не нашли ее. Они подумали, что она слилась со снегом. Но дело обстояло совсем иначе: сова летела теперь вслед за ними, низко над снегом распластав белые, сильно закругленные крылья. Ее не было видно, только два золотых глаза, как два маленьких солнечных зайчика плыли в воздухе. Это была сама Ильпотар — злая хозяйка тундр. Она была вне себя от присутствия здесь людей.

— Ну-ну, рассказывай дальше, — оживленно сказал Голубок, — давай, говори, высыпай все, коли уж мешок развязал.

—  Смеешься ты, о пустяках будем тут еще болтать, — нахмурился Мирон, — неудачный был вылет, вот и вся ему песня. А пошел сюда сейчас — так просто, блажь в голову ударила.

—  Нет, Мироныч, неисправим ты, — сказал Голубок после некоторого молчания и старательной работы палками, — и хоть убей меня, не пойму никак, какой тебе в этой твоей въедливости резон? Наоборот, если уж на то пошло, сейчас всю выгоду из этого случая тебе извлечь не мешало бы. Любя тебя говорю. Смотри: кто здесь первым из нас всех был? Ты. Кто здесь собственными ногами все исходил? Ты. Свой ты этим местам теперь человек. Мог бы любые пояснения нам делать, на вопросы веско отвечать. Почет…Ты норвежцев, между прочим, не встречал тогда?

—  Добрый ты друг, Голубок. Да я бы за версту их обежал. Кто знал, что они за люди.

102

—  Много ты в этом понимаешь. Норвежцы тоже народ простой, радушный. По крайней мере, имел бы сейчас среди них хорошего знакомого. Встретился, поговорил бы. А то одна сова, вроде приведения.

—  А что? — сказал Мирон, отрывая взгляд от сверкающей снежной целины и смотря пристально в глаза Голубку, так что тот даже сбился с шага. — И это было. Было, говорю. Вот иду, иду. Все бело кругом. И позади и впереди. Все одинаковое. Снег. Пусто. Иду, а сам уже забываю, который день иду. Вижу, вдруг впереди саночки бегут. Собачками упряжены. А в саночках — ни души. Но собачки бегут, бегут. Ясно вижу, хвостиками мотаются. Я — стрелять. Ну, хоть бы оглянулся кто. Саночки-то пустые. Нет, бегут и бегут себе собачки.

—  Вот, черт, — смущенно сказал Голубок, — это бывает. Больные глаза, значит, были. Или, возможно, мираж тут… —  А вот еще и такое причудится, — словно от страха расширил глаза Мирон, перебивая товарища, — стоит на пути человек. Стоит, ни шагу в сторону. Тучный. Курточ-

ка в красную клетку. Шапка желтая, меховая, лисья. —  Может, норвежец какой, подсобить хотел?

—  Сам ты норвежец… Я на него бегу, он — ни шагу. Я тогда в сторону. Он опять стоит мне поперек. Я бегу прямо, глаза зажмурю. Что будет?.. Ничего! Пробегаю сквозь. А он уже опять стоит, тучный, и, как туман, колышется. Вот, голуба.

—  Да, да, да, — сочувственно согласился Голубок, — это просто галлюцинация какая-то. Голова, верно, уже не в порядке была. А все-таки возможен и мираж. Правда, это случается большей частью в пустынях. Но и на севере, я думаю, может произойти преломление лучей в неравномерно нагретых слоях воздуха.

103

Но самое главное, в чем был весь мой страх, — заключил Мирон, не обращая внимания на его слова, — пули ему ничего не делали. Я на эту фигуру всю обойму извел. Нет, прошивали, как дым. Всю обойму. И вторую еще… —  Постой, — остановил даже свое движение на лы-

жах Голубок, — а сколько же у тебя обойм было? —  Две, как и положено для пистолета.

—  Ну, Мирон, верно говорят, пропащий ты человек. Бесстыжий. Морочишь ты головы серьезным людям.

А Мирон шел себе дальше, не оборачиваясь, не обращая внимания на сыпавшиеся на него ругательства. Но вот он чаще стал хвататься за планшет, сверялся с картой. Наконец, остановился.

—  Смотри, Голубок, — ласково обратился он, указав на небо, — здесь над тобой угодила в мою посудину пушечная очередь. А вот, березнячок видишь?

—  Ну? — угрюмо отозвался Голубок, все еще переживая обиду.

—  Не ну, а березы, вон у холмика.

—  Березы, березы… Недотепки какие-то.

—  А ты не срами зря. Они мне в тот раз жизнь подарили. Я место это и через десять лет узнал бы.

—  Разве пришли? — словно очнулся Голубок, — что же ты не предупредил. Я обстановку заранее стал бы примечать.

—  А меня кто предупреждал, когда я сюда сверху сыпался. Внезапность, голуба, это основа основ…

Они прошли еще с полкилометра и обогнули холм с тремя сиротливыми березками.

—  Ну, вот, смотри, — указал Мирон на группу обгоревших березок с черными пустыми сучьями, — на этих самых, по твоему недотепках, я и самортизировал… Под

104

снегом фюзеляж, наверно, еще сохранился. Правда, полыхало здесь знатно, когда я уходил. Помню, как вчера. Поземка крутила, огонь…

—  А что это там? — ткнул Голубок рукавицей в сторону искалеченных деревьев, — вот это, красное…

Среди остатков деревьев, на снежном аккуратном холмике торчал небольшой деревянный крест. Он был выкрашен в розовую краску. Контур маленькой пятиконечной звезды, неровно, но четко был вырезан на плоскости креста. Остатки венка из хвои еще сохранились на нем.

—  А ведь это могила, а? — сказал Голубок. — Вот так мираж, черт! Чья же это?

Молчание, лишь ветерок прошелся по черным плешинам берез.

—  Моя выходит? — неуверенно сказал Мирон, раздумывая, — по-моему, так…

—  Постой, постой, ну и история, — начал быстро и со злорадством соображать Голубок, словно боясь, что исчезнет возможность отплатить Мирону за обиды, — это ведь норвежцы все устроили. Они, определенно. Ну и ребята, удружили, а? Заживо. Нет, говорил же я, радушный народ эти норвежцы…Кто-то, значит, видел, как ты дрался. Пожалели, и смотри, пожалуйста, все, что от тебя должно было тут остаться — зарыли. Предали земле, так сказать. Ну-ну! А ты еще сомневался, что неизвестно, какой народ. Вот смотри. Краску розовую добыли. Красной, верно, не нашлось. Да и не знали они, что кресты нашему брату ни к чему.

—  Знаешь, голуба, помолчим-ка давай минут пяток, — сказал Мирон непонятно, с шуткой ли, всерьез ли.

—  О ком же ты будешь думать? Стоя у могилы, думают ведь о мертвом, — хитро спросил Голубок.

105

—  Зачем? Я буду думать только о живом, — серьезно сказал Мирон, — ты вдумайся: норвежец ли, или лопарь, кто-то, одним словом, из друзей стоял вот здесь живой и хоронил меня, как мертвого. Я же остался жить, но он не знал этого. А теперь я не знаю, жив ли он сам? Может быть, немцы угнали его с собой, убили по дороге? И я не могу отдать ему последнего долга. Вот я и хочу, стоя здесь, думать о нем только как о живом. Пусть и он, как я, будет жив. Ясно тебе?

Он умолк. Запах ягеля в этой низинке упрямее доносился из-под снега. Кора немногих сохранившихся после пожара узловатых березок отделяла белую тонкую кожуру. Под ней оставалась розовая, плотная, бархатная от влаги, свежая береста. Это убедительно говорило о пришедшей весне и о жизни. А в стороне на кочке сидела сова Ильпотар — хозяйка здешних тундр. Она так взъерошивала боковые перья на голове, что та казалась гораздо шире тела. Временами она щелкала клювом, а ее гладкие, холеные перья шевелились при этом: она смеялась над людьми.

Сова-то все знала об этой одинокой могиле. Она знала, что ее сделал одичавший в тундре беглец из Торенодаля — немецкого ледового лагеря военнопленных. Он видел воздушный бой и видел, как упал самолет. Он спешил к нему изо всех сил, как к огненному маяку спасения. Ему нужны были компас и какая-нибудь еда.

Поземка и ветер не дали тогда пожару разрастись, огонь сдался. Но беглец не мог найти ни компаса, ни пищи, хотя и перерыл все. Он плакал от обиды и, наконец, утомленный уснул среди теплых частей разбитого аэроплана, испачкав лицо и руки какой-то краской из жестяной банки. Он вспорол ее гвоздем, думая, что нашел консервы.

106

СЕРЕБРЯНЫЙ БЛЕСК

— Что это там так блестит? — спрашивали почти все люди, которым даже мельком приходилось взглядывать на далекую безымянную горку за рекой Масло-Ручей.

И никто не мог сказать в ответ ничего путного.

—  А кто его знает, товарищ дорогой. Горит и горит себе. Может, северное сияние, — отвечал, не сразу отрываясь от своего дела, какой-нибудь солдатик, уже привыкший за четыре года войны к этому блеску.

—  Да ты, никак, ошалел? — перебивал его сосед, — северное сияние с вечера играет. Да зимой, да к холоду, а это тебе в любой час норовит блестеть. Вот уж умудрил!

Начинался спор: едкий, злой, с подковырками, но неторопливый по установленной традиции еще с того дня, когда необъяснимый блеск впервые заметили бойцы, перешедшие на левый берег реки после долгих и изнурительных недель отступления и жарких боев. Здесь они закопались в болотную, даже в зимнее время гнилую почву, и не ушли больше никуда. С тех пор и донимал их далекий серебристый блеск на одной из высоток противоположного берега, оставленного врагу.

—  А и шут с ним, с огнем с этим, раз не у нас, а на немецкой стороне он блажит, — спокойно подводил спор

108

кконцу все тот же неторопкий солдатик. — Тут в здешних местах и вообще-то все кругом, как не у людей. Вон и вода, ровно не вода, а масло в реке.

Он был прав. Река, узкая, как ручей, но с таким стремительным течением, что темная вода, несясь в извилистом русле и отражая на поворотах блестки солнца упругими изгибами волн, обманывала зрение. Бойцам казалось, что вязкое черное масло медленно переливается, искрясь и чуть-чуть бугрясь над донными камнями.

За реку к немцам часто посылали разведку, и командир батальона каждый раз специально наставлял своих людей:

—  Вы, вот что, орлы, ко всему прочему разузнайте, кто это там на горе балуется, мозги напрягает. Или ребятишки какие играться задумали, зайчики в глаза пускать?

Но разведчики никогда не добирались до той высотки. Она была далеко, а на пути встречалось много немецких гарнизонов, и всегда находилось для воинов неотложное важное дело, отвлекающее от неуловимого, как мираж, то нестерпимо яркого, то еле-еле мерцающего таинственного блеска на лесистой сизой горке.

Интересовалось им и высшее начальство. Однажды приехал генерал, новый командир дивизии. Прижав

кглазам окуляры, он отыскал среди отдаленных елей пучок освеженных солнцем серебристых лучей. Они, ломаясь и дробясь в стеклянных призмах и вновь сливаясь на поверхности цейсовских зеркал трофейного бинокля, доводили далекое печальное блистание необъяснимого света до силы слепящих огней какой-нибудь звезды, вдруг вплотную приблизившейся к земле.

109

ивытирая платком глаза, наполнившиеся слезами. — Шутки шутками, конечно, но не мудрят ли что-нибудь немцы? Может быть, какими-нибудь икс-лучами экспериментируют, подковырнуть нас стараются. Они ведь из кожи лезут вон, фау-фрау свои разные показывать спешат. С этими фрицами ухо нужно востро держать. Что скажешь?

—  Вряд ли, Евграф Галактионович, — осторожно сказал начальник штаба, — я данный блеск уже третий год наблюдаю. Если бы что дурное, так уж давно бы результаты от этого были… Да нет, просто безобидное явление. Природа что-нибудь мудрствует, куда там немцу.

—  Ну-ну, тебе виднее, я тут человек новый, — согласился генерал, но на всякий случай строго приказал приглядывать за казавшимся ему коварным светящимся пятном.

Асеребряный блеск на горке в дальних лиловых просторах холмистой лапландской тундры продолжал то пугать людей, то привлекать, словно звал скорее к себе, тревожа этим спокойных и флегматичных и разжигая мечты порывистых и страстных.

Здесь справедливо было бы сказать, что не всегда имелись основания блеск этот называть серебряным. Так

вчасы заката он бывал, или багрово-красным, как усталая кровь вен, или слепяще желтым, как жидкое золото. По утрам иногда вспыхивал зелеными длинными иглами, а в зимние сумерки дотягивался до глаз дрожащей узкой полоской синей фольги. Но все же чувствовалось

визменчивой этой игре цветов присутствие властного

ипостоянного металлического сияния. Люди поэтому

иназывали его попросту — серебряным блеском. Одним он казался горным озерком, отражающим

встылых водах дневное и вечернее небо, другим — глыбой

110