Сказки северных гор

Выпалил. Попасть, попал, но узрел немчик, что Рабу Господа нашего сразу-то ничего не делается. Вера хранит. Ружьишко бросил тут и хотел в оконце битое стегануть. Да я его — за оконечности и сюда, в погребище. Умудрил Господь подполье еще загодя по русскому порядку заложить. Выю он себе свернул с лету-то, сутки уже жрать не просит. Озлобен бых, но смерихся.

Отец Иона, не вставая, указал на кольцо люка в полу. Несколько рук потянулись и открыли подполье. Гвардии сержант посветил фонариком. Коська сошел по лесенке

ичерез минуту вытащил из погреба труп немецкого офицера. Все обступили его.

—  Говорила тебе я, ты не ешь грибов, Илья, — оскалил зубы разбитной солдат Снигирев и шевельнул ногой немца.

—  Не озорничай, — строго сказал отец Иона, — немец нехристь есть, но валяется мертв.

—  А что, ребята, — зашептал, снова обидевшийся, Снигирев, наклоняясь то к одному, то к другому гвардейцу, — может, он с немцем вместе выпивал? А потом разодрались по пьяному делу. Собутыльнички, а?

—  Уйди, вот мошкара-то, — огрызнулся Коська, — серьезное дело, ведь.

Но отец Иона услыхал слова Снигирева.

—  Нут-ко, помогите, — сказал он и поднялся при помощи Коськи во весь огромный рост, потом отстранив его властно, отстегнул пуговицы брезентового балахона

ипоказал под разодранной рубашкой на широкой жирной груди рану. Пуля немца пронзила ему плечо. Чернела запекшаяся кровь.

—  Это смерть горилкой отпихиваю, отрок. Не любит она духа оного зельища. Благословен грядый во имя

151

Господне, осанна в вышних. Я вас, ребята, давно ждал. Аминь! — сказал отец Иона совсем свистящим голосом и опять сел.

Побежали за фельдшером. Остальные стояли молча, неясно чувствуя, что прикоснулись, будто к роднику, бодрящему душу. Как и в самом начале, недоумевая, рассматривали они этого русского человека и не могли никак понять, насколько он стар, уж слишком он был могуч.

И они бы ни за что не поверили, если бы сказали им потом, что через полчаса, после того, как монаха сдали

вкакой-то подвернувшийся медсанбат, он умер. Поверив

вего неистребимость и весело обсуждая происшествие, с шутками устремились они, забыв об усталости, опять вдогонку за отходящим и огрызающимся врагом.

А, между тем, медсанбатовцы, будучи тоже на колесах и стараясь не отставать от движения дивизий, наскоро похоронили где-то на перепутье монаха. Не зная толком, кто пред ними, они даже не оставили на могиле дощечки с именем и фамилией. И невысокий земляной символ последнего их внимания мертвому мгновенно затерялся в казавшейся бесконечной, с округлыми холмами, тундре.

Но на этом история с отцом Ионой, однако, не кончилась. Спустя недельки две, когда бои затихли и войска, укрепившись, остановились, генерал из штаба фронта объезжал интересующие его объекты. Это был веселый подвижный человек с подчеркнутой любовью ко всему русскому.

—  Ну, вот вам, — говорил он штабным работникам с отеческой строгостью, — вот вам и северная заграница. Все стремились, ночей не спали, куска не доедали. Насмотрелись? Ничего, так себе, цивилизация. Но мелковато.

152

С нашей матушкой тягаться души не хватит. Она, советскаято сторонка отсюда только во всем ее престиже и понимается. Вблизи-то не видим, привередничаем все.

—  Это очень точно, товарищ генерал, — смело присовокупил представитель армейской прессы, — отечественное нигде не забывается. Тут вот забавного человека нашли. Представитель дореволюционного культа, священнослужитель, так сказать. Монах, дядя — рост великанский, силища…

—  Сам видел? — весело перебил его генерал.

—  Нет… то есть, конечно, мне лично не удалось, не застал немного. Но дословно передавали, — и военный журналист, несколько сбивчиво, рассказал, как гвардейцы наткнулись на монаха.

—  Доставить! — коротко распорядился генерал, искренно заинтересовавшись сверхъестественными качествами отца Ионы, но перед другими постаравшийся придать своему желанию более серьезный и служебный смысл, — нужно поощрять таких людей. Если действительно русский, то обо всех здешних немецких безобразиях в подробностях узнаем. Материал для Москвы, может быть, даже.

Но не только монаха — очевидцев не удалось отыскать. Коська после ранения отправлен был в глубокий тыл, Снигирев убит, другие переведены, а кто остался, тот, видя рвение дивизионного начальства в розыске монаха, смолчал, затаился, чтобы не попасть случайно в какую-нибудь беду.

—  Так и знал, — сказал генерал, после доклада адъютанта, — борзописцы эти вечно из мухи слона приготовят вам. Начитался, наверное, собственных писаний, вот ум за разум и зашел.

153

ВСТРЕЧА У ФИОРДА

Все мины со всего поселка, из всех уцелевших домиков, были снесены на берег и уложены в рыбачьем сараюшке. Караулить их поставили Козодоя.

Козодой — птица ночная. Если бойцы так прозвали товарища, то, значит, были тому причины. Козодой — человек высокий, красивый, но сумрачный. Война смяла ему жизнь.

В роте секреты долго не держатся, вся подноготная человека, пусть даже самого скрытного, быстро всплывает наружу. Все узнали, что Козодой женился только месяца за три до войны. Работал он раньше в городе, но потом вернулся к родным в село и сам, почти один, с мудрой истовостью семьянина, ставил себе сруб, возводил кровлю, конопатил щели. В новый дом и привез жену — городскую женщину, с прежнего места сослуживицу. А на фронте Козодой узнал, что она без него пустила сначала к себе жильца, потом как будто бы продала дом, потому что прислала ему часть совсем ненужных здесь, в лесу, денег. И, таким образом, разорив все, уехала с кем-то, забыв Козодоя навсегда.

История эта, может быть, и не новая, привлекла к себе внимание окружающих поведением Козодоя,

155

которое не являлось обычным. Многие в таких случаях — что делали? Закрыв на все глаза, говорили: «Письмам какая вера, вот кончится война, приеду на место, разберусь сам.» Другие, наоборот, принимали скверные вести с какой-то открытой доверчивостью. «Ну, чтоже, — говорили они, — война все спишет. Ведь и баба — человек. А из нас, самих-то, кто не без греха? Сочтемся, стало быть».

Но у Козодоя, словно, вся правда на свете померкла в глазах от выпавшей на его долю несправедливости,

ион привольно отдался войне так, как если бы полюбил ее навеки всей душой.

Вразговоры Козодой никогда не пускался, о большом его горе можно было судить только по тому, как он не щадил себя во время ночных поисков на переднем крае немецкой обороны. Отчаянный был солдат Козодой! Днем — не общителен, сердит и даже поджидал со злым словом любого, кто забывал о свойствах его характера. Зато к ночи встряхивался он в глубоком душевном волнении и расправлял крылья, как иная птица, оживающая только с темнотою. Война на крайнем севере долгое время сводилась лишь к ночным поискам и схваткам разведчиков. И за Козодоем утвердилось его лесное имя, жалованное не в насмешку, а ради особого отличия.

Как неспокойная и ненасытная ночная птица, врывался он с товарищами в траншеи к врагу, и не оставалось землянки, какую бы он не перевернул вверх дном,

ине было немцев, которые ушли бы от него целыми. Все это было и нужно, и похвально. Но умные люди, понимая его великую ожесточенность, говорили между собой: «Ну, хорошо еще война продлится годик. А там

что? Кому это буйство понадобится? Остепенится народ.

156

Но что с ним-то станет? До самого дна осатанел уж…». Те, которые попроще и поозорней смеялись: «Ничего! Найдется и еще какая-нибудь фря, окарнает его заново». Тут кто-то поправил: «Не фря, а фея. Ты не злу в ножки поклонись, а добру». Впоследствии долго вспоминали, кто же это сказал, да так и не вспомнили, а был, верно, вещий это человек.

Пришел конец окопной лесной жизни на севере. Двинулись советские воины и, наступая на врага, дошли до самой Норвегии. Полк, в котором служил Козодой, занял небольшой населенный пункт. В этот день с Козодоем сыграли невольную шутку, впервые нарядили на самое мирное для разведчика дело — мины стеречь. Но Козодою, словно того и нужно было. Ему хотелось одному побыть.

Все ждали норвежцев с любопытством. Во-первых, никто еще никогда их не видел, во вторых, хотелось убедиться, как в таком диком месте могут жить хоть какието не военные люди. Но Козодой был холоден к этим желаниям. За три с половиной года лесной жизни он отрешился от гражданского мира. Все было так далеко отодвинуто в сторону, что без боли в сердце он не мог вернуть себя обратно. И он не хотел ничего. Он довольствовался тем, что было.

Сараюшка с минами кривился у самой воды. Издали наклонялись, нависали скалистые снежные горы. Резко-контрастным был черный язык незамерзающего фиорда. А горы, как песчаные карьеры, были изъедены глубокими следами весенних потоков. Синели провалы далеких ущелий. Тишина плыла в них, как туман. Непривычно глухо было для военного человека. Выпирали крученые хребты гранитов. И казалось

157

Козодою, что злые горные псы сползли на каменных лапах к фиорду и, окунув белые клыки, угрюмо лакают ледяную черную воду. Ветер дыбил на их загривках седую шерсть и нес над зеркалом воды сухую снежную пыль. Чуждо, неприветливо. Иногда забегали сюда дежурные с веерами котелков в обеих руках — пополоскать, а от костров сонные фигуры с копотью на лицах — помыться. Ну и так еще кое-кто, по своим делам. Вот и сейчас какой-то верткий боец соскочил вниз, к воде, начал копошиться было там, но заметив часового и узнав Козодоя, сконфузился и, обрываясь с обледенелого пригорка, полез обратно на тропинку. Это рассмешило даже Козодоя.

—  Верно, у меня портрет очень уж страшный, что тебя сразу так и отшибло, а? — крикнул Козодой, но без улыбки, серьезно.

—  Нет, Козодой. Я так просто, забегался совсем, — сказал боец, добродушно улыбаясь и стараясь перейти на другую тему, — ты знаешь — норвежцы возвращаются.

—  Жди, их тебе фриц почтой пришлет, — изменив своей привычке, поддержал разговор Козодой.

—  Нет, Козодой, это просто слушок был, что их немец с собой угнал. Они в горах прятались. Теперь к генералу делегацию присылали. Сам не видел, но говорят… —  Ну, хорошо. А тебе какой праздник? — зло сказал Козодой, — живых людей забыл? Можно подумать — в те-

атр собираешься.

—  Нет, не скажи, Козодой. В самом деле, интересно. Три года никого не видели, а тут, говорят народ занятный, женщины…

—  Ну, проваливай. Опоздаешь, — резко оборвал его на этом Козодой.

158

—  Да мы, пожалуйста… Вон, смотри. А ты, говоришь, не идут. Смотри! — выкрикнул боец и сорвался с места.

Козодой посмотрел. К населенному пункту со стороны высоких гор шли люди. На снегу, среди жалких согнутых березок, среди замшелых черных камней, они были, как пучки ярких цветов, брошенных с вершин. Люди несли узлы, чемоданы и детей. Издали это мог видеть и Козодой.

Его товарищи видели большее: рыжеватые щеки норвежских парней, взъерошенные ветром светлые крепкие волосы. Несмотря на непогоду, мужчины пришли без головных уборов. Часть норвежцев оказалась женщинами, хотя и одетыми по-мужски, — в лыжные штаны. От их многоцветных неформенных одежд рябило в глазах. Норвежцы поднимали на уровень глаз руки со сжатыми кулаками. Это было понятно для тех, кто помнил кинохроники о пребывании русских за рубежом. Но вот какаято женщина с утомленным, желтым лицом попыталась показать что-то более сложное, чем знаки привета. Она выступила вперед, осторожно указала пальцем на чей-то автомат, потом, порывшись в карманах, вынула кусок белой лепешки и опять указала на оружие, затем на горы, на себя и на узлы присутствующих. Остальные жались друг к другу, печально и напряженно следя за бойцами. Предположительно, конечно, можно было и этим жестам найти объяснение, ведь норвежцы, боясь оружия, ушли в горы, там бедствовали, а теперь хотя и вернулись, но все еще боятся оружия.

Козодой видел, как норвежцы разбрелись по поселку в поисках жилищ. А минут через десять и вблизи показались какие-то штатские фигуры. Они топтались около развалин домика, когда-то стоявшего здесь, на окраине

159

поселка. Теперь здесь торчали лишь остатки стен. Печная труба черным призраком возвышалась над кучкой кирпичных щербатых столбиков. Две фигуры побродили взад и вперед, полазили, балансируя руками, по битым камням, постояли, а потом двинулись в сторону Козодоя.

Вот и ему нужно было теперь встречать незнакомых людей, как-то уметь держать себя перед ними, не обижать, и своего достоинства не ронять. Одним словом, выполнять весь наказ взводного, который наставлял их еще задолго до вступления в населенный пункт. От непривычного и неожиданного наплыва чувств, Козодой пришел в еще большую, чем обычно, злость. Ему, словно, стыдно чего-то стало. «Не его это дело. И взглянуть, как нужно не сумеет. Годы в камнях и елях просидел. Как рысь теперь. Его дело — фрицы…», — так он нарочно себя дразнил.

—  Идите стороной. Нельзя тут ходить! — неприветливо крикнул он.

Но его не поняли, быстро подошли. Это были женщины. Одна — пожилая. Вторая обратилась к нему. Но он словно не услышал ее голоса. Он только смотрел на нее во все глаза, как на чудо.

Она была очень молода. Лыжные, теплые некрасивые штаны нисколько не наносили ущерба ее женственности. Юная грация оттеняла ее гордые девические движения. Она не боялась солдата, нет. Вторая женщина робко стояла сзади и умоляюще смотрела. А эта, нет! Лишь нижняя губка выдавала ее — дрожала, когда она говорила и поясняла руками свою мысль. Но Козодой все еще не слышал ее. Только смотрел.

На ней надета была короткая замшевая розовая курточка с серыми большими, тоже кожаными, цветами на

160