Сказки северных гор
.pdf— Если я тебе в первый раз простила твою неостроумную шутку, то сейчас уж, извини, пожалуйста. При чем тут опять олень? — рассердилась маленькая.
— Если нужно, он сто раз обернется оленем и прибежит ко мне, так же как всегда, как прибегал, когда жил в Сервессуальчуальме.
— Чудеса ты какие-то говоришь. Я только не пойму, почему ты считаешь меня за какую-то дурочку?
— А разве ты сама, Женя, не говорила, что на свете могут быть чудеса. Помнишь, тогда на железной дороге? Я верю до сих пор. А ты разве не веришь, Женя? — и высокая девушка улыбнулась подруге так бесхитростно и ясно, что та не нашлась, что и ответить, ее задорная злость как-то сразу испарилась.
Она оставила высокую девушку в покое, только более настороженно стала наблюдать: та за последнее время все чаще выходила на шоссе, или ради прогулок углублялась в заболоченный суземок — густой лес.
— Заблудится, — думала маленькая девушка, — чудо не чудо, а оживет, встряхнется.
Но вот, что случилось дальше. В один прекрасный день высокая девушка слишком далеко ушла от своей землянки. Недалеко шумела бурная река. Звенели где-то пилы, бойцы транспортной роты разделывали сосну на дрова.
Высокая девушка прошла к реке. Она любила быструю воду. Она остановилась над обрывом и стала смотреть вниз на камни, над ними разбивались вдребезги широкие стеклянные пласты бегущей желто-зеленой воды. Вдруг из чащи на противоположном берегу выпрыгнул золотистый олень. Храпя от утомления, словно он пробежал тысячу километров, закидывая рогастую голову,
61
он кинулся к воде и ступил в нее всеми ногами по самые белые — серебряные бабки. Начал жадно пить, раздувая тяжелые, литого золота бока.
В ту же минуту прогремела очередь из автомата и олень, прыгнув, опрокинулся в воду, вытягивая на скользких камнях тонкие сухие ноги.
И тогда высокая девушка, как птица, метнулась с обрыва, но не долетела до оленя. Она упала раньше, ближе к центру реки. Ее тело мгновенно унесла громко поющая вода.
Стрелял по оленю повозочный из транспортной роты, он пришел к реке постирать портянки.
— Тоже охоту здесь себе нашел. Что ж ты, — ругали его после, — разве не видел девушку наверху? Пальбу открыл, вот и напугал. Сорвалась, бедняжка, с обрыва. Наделал делов.
— А что же они пугаются, если уж форму надели. Раз она солдат, так ты над ухом из самой мортиры сажай, она, как стеклышко должна быть, — оправдывался повозочный. — А тут такой случай. Матерый бык, гляжу, откудато взялся. Мы живого-то мяса век не видали, все консервы, да консервы, второй фронт.
Девушки прибегали к нему узнать подробности. Но к тому времени он был уже навеселе. Начальство поднесло ему стопку водки за убитого оленя. Он чувствовал себя героем дня и все твердил про каких-то двух пташек, улетевших от воды в тот миг, когда он стрелял. Что он этим хотел сказать — никто так и не понял. Но очевидно именно эти слова легли в основу той легенды, которая родилась. Будто бы ни высокая девушка, ни ее милый, не погибли, а обратились в свободных и беззаботных лесных птичек.
Прошел год — третий после начала войны. На Севере активные военные действия закончились, и армии
62
в лесах и тундре были расформированы. Девушек из цензуры отправили на юг, на другой, еще действующий, фронт. Снова их мчал поезд и перед глазами мелькали уже ставшие привычными вечные северные сочетания серебристо-серого камня и темно-зеленой хвои.
Вот и две горы, близко подошедшие к железной дороге. На повороте поезд немного замедлил ход. Все так же с круч над насыпью тоскливо смотрели траурные ели. Они смотрели на девушек, стоящих у дверей теплушек и слабо, под дуновением тихого ветра, радушно шевелили ветвями, изуродованными мхами и копотью от паровозов: «Счастливого пути!»
Какая-то парочка маленьких бойких птичек, всем на удивление, долго не отставала от поезда. Они то подлетали к вагонам, то опять отдалялись. Вот, словно в последний раз, трепеща крылышками у самых дверей теплушек, они решительно упорхнули к черным елям и пропали в гуще пропыленных деревьев.
— Девочки, подумайте, а что если и правда, — сказала одна из девушек, — что это их сердечки. Нашей Настеньки и ее дроли. А? Нас провожали…
— Ты что, тоже веришь в эти басни? Все глупости. На свете чудес не бывает, — глухо сказала маленькая плотная девушка, та, которую когда-то высокая и тонкая девушка называла Женей.
Вот и в последний раз мелькнули ели — вдовы в траурном одеянии и остались за хвостом поезда. Девушки возвращались с Северного фронта повзрослевшие, они удивляли окружающих опытностью своих душ.
УЛЫБАЮЩИЙСЯ КАМЕНЬ
Нет, никогда Игнат не представлял себе такой войны. Недавно сформированную его дивизию привезли два дня назад на станцию, само название которой ему рисовало что-то несусветное, громоздкое и неестественное — Кандалакша.
Пока эшелон разгружался, он робко и тоскливо осматривался, неловко прижимая к боку винтовку. Грустным осталось это мельком созданное впечатление. Рыжая, с выпуклыми боками и голым хребтом, Крестовая гора, словно подбитый охотником зверь, круто оседала в воду Кандалакской губы. Это ощущение тяжелого и беспомощного каменного оцепенения здешней природы сразу же охватило Игната, хотя он и не задумывался над тем, что увидал.
Потом началась пешая дорога. Опять кругом был один камень. На самом шоссе он лежал мелкий. Растолченный. Пыль, как железный порошок, терзала ноздри. Запах ее — сернистый, гадкий. Вкус — кислый, слюну во рту портит. Воздух над такой дорогой — сам камень: шершавый, пористый, словно шлак. И представлялось Игнату, что он его языком лижет.
— А дорожка — не изюм! — весело сказал ему сосед по строю, имевший обыкновение подбадривать себя
64
употреблением мрачных и несоответствующих собственным желаниям выражений, — ну, да толи еще будет. Хлебнем медку этого всласть!
— Разговорчики! — зычно крикнул командир взвода, не оценив жизнерадостной интонации и приняв все слова за хныканье. — Отставить!
Да и не в самой пыли, конечно, была беда. Ее хватало и под Уфой, где формировалась дивизия. Игната приводило в смятение расслабленное состояние всего, как бы он мог сказать о себе, «естества». Будто ни одна жилка
втеле теперь не была ему больше покорна. Киселем сделался человек. Многому научили Игната под Уфой: ранец солдатский носить, запал в гранату вставлять и чеку дергать, по мешку с песком прикладом бить. Но нигде
винструкциях не указывалось, каким образом в своем сердце страх зажимать. А в этом как раз и была сейчас крайняя необходимость.
Здесь не хватало ему ночи. Под ее защитой любой ошеломленный человек сумел бы прийти в себя. В теплушке Игнат, как и остальные, много спал и потерял реальное представление о смене дня и ночи. Очутившись же за Полярным кругом в летний месяц, он не сразу понял, что привычная и спасительная темь осталась далеко на юге. Он ждал ночи в первые сутки, во вторые, теперь шли третьи… Солнце не уходило с неба, а только пряталось за горы. Редкие, точно нарочно воткнутые на вершинах холмов ели светили розовым светом, как свечи. Но эта диковинка позабавила бы пензенского парня
вдругое время, а сейчас не до того было. Пахты — отвесные утесы, огромные клыки серого гранита, вывороченные из челюстей земли еще первым доисториче-
ским ледником, под влиянием неестественного света не
65
отбрасывали, как это привычно для глаз, отчетливых теней, а погружали всю местность в какую-то прозрачную и синеватую ванну. Плыла в ней и дорога, извивалась, как угорь, среди холмов. Но ничто не заменяло ночи. Так же, как в спокойной светлой воде видна у дна робкая рыбешка, так и шоссе проглядывалось сверху до мельчайших подробностей.
Немецкие самолеты прилетали партиями на смену друг другу. Враг видел, что дорога вся в движении, он понимал — «Подкрепления!» Летчики его сутками не давали отдыха ни себе, ни дороге. Люди рассыпались при первом же реве пикирующего самолета. Их, словно, сдувало с шоссе, они бросались к обочинам, где чаще всего и ложились ветряные посевы пулеметных очередей. Потом долго командиры отделений собирали своих бойцов, равняли, успокаивали.
— Что за люди? Сколько не учи. Тюлень на тюлене. Сырец. Разве им что вдолбишь в голову, — возмущенно изливался бравый взводный перед командиром роты, — вот кадровики были, это да, молодец-народ. Ну, да и в сорок втором году пополнение было еще туда-сюда. А эти… Пропадешь запросто.
Вот и третьи сутки не дали ночи. Даже земли не оказывалось поблизости, чтобы прижаться к ее теплу и, зажмурившись, медленно отойти от страха. Один камень, да вода, да на скальных площадках тонкий, как коврик, слой почвы, проеденный мхами. Только бросишься на него плашмя, а пыльные, тугие листья брусничника уже трогают ухо, точно холеные и жесткие губы мертвеца. Где же тут успокоиться…
Один раз, в тревоге, Игнат слепо бросился к столбообразной скале — гнейсовому кекуру, облепленному
66
зелеными лишайниками. Широкая и неровная трещина у основания скалы словно открылась перед бойцом. Громыхая прикладом, Игнат забился поглубже в эту каменную пасть кекура и замер.
Разрывы бомб долетали сюда, как тяжелые вздохи земли, и Игнат каждый раз, до боли в груди, затаивал дыхание. Он чувствовал себя беззащитным перед злой волей врага. Ни о чем не думал, только слушал всем телом, ловил приближение очередного конвульсивного сотрясения воздуха.
В один из таких томительных моментов ожидания своей гибели, Игнат различил около себя отчетливый, хотя и болезненный вздох. Тотчас он осмотрелся, думая найти рядом человека. Но в каменной щели был только он один. Между тем вздох повторился. Кто-то прерывисто, как и сам Игнат, с долгими паузами, трудно дышал. А когда послышался свист приближающейся бомбы, то Игнат уловил что-то вроде всхлипа и ясно расслышал, как знакомо — болезненно пресеклось чье-то дыхание. И если оно в эту минуту оборвалось и у него самого, то уже не от страха, а в силу солидарности и скорее даже от сознания того, что стало ему, вдруг, таким понятным: дышал — камень.
Когда близкая взрывная волна плотно прошла у камня, Игнат с жадностью начал ловить ухом глубокие, почти человеческие вздохи скалы. Камень, как и Игнат — боялся, он тоже терзался от насильственного ожидания все новых и новых разрушительных проявлений чуждой, злобной силы.
Так минута за минутой Игнат делался все спокойнее, переставал стыдиться и не уважать самого себя, теперь он находил выражение братского сочувствия в странных
67
и долгих вздохах одушевленного страданием камня. Это роднило их. Когда, при следующем ударе, в щель брызнули осколки розового гранита, они показались Игнату каплями каменной крови. И он выскочил из укрытия так быстро, как бросаются на помощь раненому в строю товарищу.
В воздухе плыл тяжкий запах порохового пламени, копоть взрыва хлопьями лежала на камнях и дороге. Мертвое тело несли по шоссе к грузовику, который заводил шофер. Бегали люди.
— Ну, вот он вам — воин, — сказал иронически взводный, заметив Игната, — укрылся с умом, но вид, вид-то какой. Солдат в любом положении, как штык блестеть должен!
— Верно, товарищ лейтенант, не жонтильничать мы сюда прибыли, а воевать, животы класть, — ввернулся в разговор мрачно бодрящийся сосед Игната, но лейтенант только махнул досадливо рукой и побежал докладывать командиру роты о состоянии взвода.
Игнат действительно имел неказистый вид. Зелено- вато-серый от пыли и в бурых пятнах грязи стоял он рядом с кекуром, сам похожий на камень. А запавшие голубые глаза его блестели на потемневшем от переживаний лице, как две капли воды, оставшиеся в ямках скалы после дождя. Но это уже был другой Игнат, совсем другой человек.
Когда они, построившись, пошли по дороге дальше, он оглянулся. Зеленовато-серебристый кекур остался стоять у шоссе. Длинная и немного изогнутая, темная трещина его издали напоминала приоткрытый рот. Камень по приятельски улыбался: ободряюще. Игнат, не удержавшись, тоже улыбнулся в ответ.
68
— Ты что зубы скалишь? Интересно тебе? Еще хочется? Сейчас прилетят, — сказали из заднего ряда зло
истрадальчески. Но Игнат не испугался, он шел себе дальше и с интересом смотрел на камни, они ему все теперь казались живыми.
Солнце опускалось за гряду холмов. Среди них особенно привлекательными были два ровных и нежных по своим очертаниям холмика, стоявших рядышком. Они были, как девичьи груди. Даже на суховатом оперативном языке штабов их называли — высоты «Молодки». За них особенно зло дрались в июле месяце, потому что кто сидел на этих высотах, тот и был царем над всей этой местностью.
Теперь именно за эти холмы и уходило солнце. Вот оно скользнуло в самый нижний, загрязненный слой земной атмосферы и сделалось красным, а земля, особенно холмы, порозовели. Только по-прежнему тени от гор были синими, светлыми и широкими. Это был один из многих дивных световых эффектов севера.
Игнату высоты «Молодки» напоминали смешливых, задорных девок из родной деревни близ Пензы, и он шел, уже гордясь собой, что незнакомая здешняя природа делалась ему все понятнее и ближе.
— Что за люди? — говорил в это время взводный командиру роты, — Тюлень на тюлене. А присмотришься — орлы, герои! Пешком они, что ли, воевать учатся? Ну
инарод — золото.
ДОРОГА НА ЧОКК—КАППЕР
Машина шла себе на Чокк-Каппер. Так называлась гора близ Никеля, у подножья которой расположился армейский автобат. Чокк-Каппер по-саамски — Чорт, или в буквальном переводе — «островерхий колпак». Голая, без растительности, эта гора что-то подобное напоминала.
Немцы хорошо накатали здесь дороги, и наши дорожники, которых начальство распекало при каждом удобном случае, изо всех сил старались поддержать этот, в данном случае, полезный «немецкий дух». Машина катилась ходко.
В кузове полуторки сидело много самых разношерстных военных. Все это были попутчики, то есть, люди, передвигающиеся с попутной машиной от шлагбаума к шлагбауму. Но, несмотря на случайное знакомство пассажиров, шум не утихал в кузове. Люди разговаривали много и охотно. Веселила сердце быстрая езда. И бензиновый чадок приятно срывало свежим ветром в сторону. А еще о чем-то родном говорили дали в сереньком зимнем свете дня, но обманывали. Как небритые скулы знакомого лица, оборачивались на поворотах холмы, поросшие редкой синеватой хвоей: Архангельск, Вологда,
70