Сказки северных гор

Он нетерпеливо искал признаков солдатского жилья, а видел хрустальные рябины. Их несклеванные птицами гроздья все еще играли сквозь ледяную корочку густым осенним наливом. Видел свернувшиеся, как клубки белых змей, кусты вереса. Удивлялся заснеженным игластым шарам можжевельника с голубыми глазками прошлогодних, закостеневших от мороза ягод. Но больше всего его поражали узкотелые, длинные ели. Все пустоты в ветвях этих старых северянок были плотно запаяны снегом. А иней, как гравер, тонко покрыл каждую крупную хвоинку грубых желтых лап, сохраняя цвет, словно лакируя. И деревья стояли свечами литого ярого воска, как в храме. Так не ко времени торжественен был суземок в это утро.

«Ну, разве в этом роде опишешь что-нибудь сейчас? — с завистью думал старший лейтенант, — такая живопись! Все равно вычеркнули бы. Не к месту».

А тропинка, как живая, бросалась под ногами из стороны в сторону, словно не терпелось ей показать лес под любым углом зрения. И ели, то отступали от нее, то снова делали шаг вперед. Старшему лейтенанту временами казалось, что за его спиной деревья оборачиваются. Он недоверчиво косил на бегу глазом, думал, что из окна вагона тоже, ведь, всегда видно, как на горизонте целые леса медленно крутятся вокруг движущегося поезда. «Зрительный эффект», — хладнокровно закончил он свою мысль, но тут же вздрогнув, остановился.

Из светлого, чистого сугроба, точно из избы, спокойно вышел боец в гимнастерке, без ремня, и пошел за кусты.

Конечно, ничего сверхъестественного в этом не было. Сугроб оказался заваленной снегом землянкой.

11

Старший лейтенант обрадованно спросил, не роты ли автоматчиков человек?

—  Нет, у нас хозвзвод, товарищ офицер, — крикнул тот из-за кустов, во время заметив ремни на полушубке, — а к автоматчикам, как идете по колейке, так и ступайте. Там, как ручеек запоет, так, значит, у них сразу будете.

Опять мохнатые снежные ширмы начали раздвигаться, то быстрее, то медленнее. То сразу открывалась лесная поляна с огромными девственными островерхими сугробами и синими волнообразными тенями от них. То долго не расступались деревья, оставляя длинный, тесный проход. И тогда с ветвей, с тревожным шуршанием, струйкой ссыпался снег, часто за воротник. А старший лейтенант, сжатый деревьями, вздрагивал от внезапного касания холода к разгоряченной шее, и, теряя равновесие в извилистой траншейке, спотыкался. Рукавицы его погружались в пушистый, несвязанный еще в одно целое ни оттепелью, ни ветром, снег. Лицо так близко наклонялось к земле, что на мгновение он успевал заметить отдельные снежинки, независимо отталкивающиеся друг от дружки своими маленькими лучами. В них вспыхивали фиолетовые огоньки. А он улавливал запах снежинок.

Продолжая путь, старший лейтенант думал о неправдоподобности того, что недавно выпавший снег имеет какой-то запах, и улыбался, представляя, как пожмут плечами читатели, если напечатать о том в газете. Но на всякий случай, он по привычке старался оставить в памяти и этот запах, освеживший ему сладкие, пряничные запахи детства. И тут же он вспомнил о матери, которая баловала его, пользуясь любой возможностью. А деньги

12

у них были всегда, отец работал мастером художественного чугунного литья на Урале.

Незамерзающий ручей уже гремел совсем близко. Звонко, напевно журчала вода в остекленевших ото льда камнях. В том пении были строгие определенные такты, как в биении сердца. Глухой, вековой суземок имел совсем молодое сердце.

Однако чем громче был звон ручья, чем ближе к нему, казалось бы, вела тропка, тем явственнее брала старшего лейтенанта досада. Он хорошо помнил слова бойца из хозвзвода о ручье, но землянки автоматчиков так

ине показывались, хотя было пройдено больше двух километров.

Амысли старшего лейтенанта, чураясь приближения надоевшей работы, опять уводили его к другим настроениям. Он с удовольствием вспомнил о своей записной книжке: «Как правильно говорят в селах — пойти по воду, а не за водой. За водой пойдешь, на край света уйдешь!» Готовя себя к будущему капитальному литературному труду, он ненасытно записывал, не отбрасывая даже самых пустяковых, разные народные выражения

ипословицы.

И теперь, подумав с улыбкой, что, следуя за неуловимым ручьем, он никогда не придет к автоматчикам, старший лейтенант услыхал, вдруг, окрик часового, умышленно спрятавшегося за деревьями.

Отдав ему на проверку свой редакционный документ, старший лейтенант начал осматриваться, отдавая должное командиру роты, умело выбравшему скрытое местечко для своих людей. Но вот с удивлением остановил он взгляд на пирамиде с оружием, у которой находился часовой. На полке, рядом с цинковой коробкой из-под

13

патронов, где стыло светлое ружейное масло, стоял черный бюст Гоголя. Чьи-то неразборчивые пули отсекли ему кончик носа, пробили скулу. Некрашеный гипс белел в сквозных ранках, а тронутый войной профиль бюста был задумчив и печален на фоне опушенных снегом ветвей.

—  Чей Гоголь? — спросил старший лейтенант сразу взволнованно, уже, как гончая, приходя в запал от одного только намека на правильный, нужный след.

—  Свой. Наш, — сказал охотно часовой, еще не отдавая документа, но, видимо, успев полностью определить гостя, — Алелютина трофей. Есть у нас тут такой солдат. Шальная башка. Он этот монумент на себе за тридцать километров притащил. Ходили мы один немецкий опорный пункт громить. Там старое селенье было раньше. Алелютин говорит: «И у нас в школе такой дядя стоял на шкафу. Не оставлю немцам». Поволок, а и своего, ведь, груза — не отбавишь. Чудак.

—  Кто он по званию: рядовой, сержант? Награды имеет? — торопился старший лейтенант, приходя все в больший профессиональный раж, — ты не знаешь ли, участвовал он в последней операции?

Часовой готов был на все ответить, но неожиданно он как-то насильственно, смущенно закашлялся. Старший лейтенант обернулся в ту сторону, куда тот смотрел.

Выскочивший из ближайшей землянки высокий боец без полушубка нес бережливо к другой землянке щепоть табаку. А в том, что он, как дома, передвигался среди пней в снежных высоких шапках и среди кучек свежерубленной, словно медной, смолистой сосновой щепы, и в том, как быстро, одними глазами, «поговорил» с часовым о чужом человеке у пирамиды, было столько

14

бывалого солдатского, будто воевал он и при Суворове, и при Кутузове, и Порт-Артур-то оборонял, и с немцами в тысяча девятьсот четырнадцатом тоже дрался. Боец скрылся во второй землянке.

—  Он самый, что ли? Алелютин? — спросил старший лейтенант, чувствуя, что лучшего ему для статьи человека и не найти.

—  Он-то, он. Только если вам для газеты… — сказал часовой и виновато замялся, — вы у него, товарищ старший лейтенант никакого толку не добьетесь. Он писарей не уважает. Голову пустяками вам только потревожит. Он у нас сильный на это…

Многозначительно замолчав, автоматчик постучал себя по лбу. Однако, его жест никак не давал объяснения: слишком ли простоват Алелютин, или, наоборот, очень умен…

Но старший лейтенант и не затруднил себя такими подробностями. Через несколько минут он уже был в землянке и, представившись, сидел у небольшого стола, сбитого из еловых жердей. Землянка была глубокая, и свет плохо доходил сюда сквозь узкое оконце. Трещал каганец, брызгал золотыми искрами плавившегося сала.

Резкие тени шевелились на лицах обитателей землянки. Алелютин сидел против старшего лейтенанта и выжидающе смотрел светлыми, с черным ободком вокруг сетчатки, глазами. Искусственное освещение обесцветило их, но где-то глубоко на самом дне горели уменьшенные огоньки каганца.

Только что, преодолев внутреннюю неловкость от строгого молчания людей, ждущих его вопросов, старший лейтенант хотел приступить к своей работе, как совсем рядом в самой земле раздался удар грома.

15

С бревенчатого потолка скользнула тонкая струйка земли и, как сухой свет утром, упала ему на рукав.

—  Три часа. Немец, небось, не подведет. Чиж, марш за обедом! — сказал кому-то в угол Алелютин, и, заметив, что гость прислушивается к начавшемуся перезвону котелков и ловит одновременно ухом новые разрывы снарядов, истолковал это любопытство по-своему. Неласково улыбнувшись, он громко крикнул на одного из своих ближайших соседей, — а ты, что ж это, Васюков, все жмуришься? Не привык разве? Не бойся, сюда не залетит, — и потом уже обратился к чужому человеку: — это, товарищ старший лейтенант, немец у нас все больше у Веселой Сосны кладет. Там батарейцев наших пушка раньше стояла. Он все забыть никак не может.

—  У Веселой Сосны? — машинально переспросил старший лейтенант, побывавший в своих скитаниях по фронту не под одним таким обстрелом, но обескураженный ускользнувшим от него сейчас удобным моментом начала важной беседы о действиях автоматчиков в лесу. Теперь уже неудобно было мешать людям обедать.

—  Ну да, Веселая, — с большим оживлением пояснил Алелютин, — сосенка эта бокастая такая, невысока, а вихляста, как пьяная какая баба. Все бы ей плясать. Воронье гнездо на макушку сдвинет и руки в боки.

—  Ишь, какая модница. Она как, — все больше заграничную музыку обожает, или нашу, русскую? — весело подхватил старший лейтенант, понимавший юмор и чувствовавший себя уверенным в самых как будто бы простых, но на самом деле хитроумных и заковыристых солдатских разговорах.

Все присутствовавшие засмеялись, а Алелютин, тоже сузив, как кошка, глаза и фыркнув, спросил гостя, откуда

16

он родом. Тот ответил, и в свою очередь, узнал, что автоматчик из-под Архангельска, работал веснами до войны на сплаве, лес рубил.

Здесь старший лейтенант опять чутьем опытного ловца необходимого для газеты материала уловил, что духовная связь между ним и обитателями землянки прочно завязалась. И он, снова изменив порядок разговора, решил добиваться своей цели, несмотря на Чижа, принесшего котелки с варевом.

—  Слушай, — сказал он Алелютину, — ты лес, выходит, как свои пять пальцев знаешь? Я такой вопрос задам, нам для газеты интересно. Вот ты и товарищи твои, в общем, все отделение, как вы в последних действиях пользовались автоматическим оружием? Оно, ведь, в коротком бою на такой лесистой местности, в умелых руках, гроза для противника. Так?

—  Верно, гроза, товарищ старший лейтенант, гроза. Все об нем расскажем, — сказал Алелютин с чувством полного понимания неотложных задач, стоящих перед представителем газеты, — только вы, товарищ старший лейтенант, пока свои тетрадочки отложите. Придвигайтесь покушать. Чиж, ополосни ложку!

Несколько глотков пшенной похлебки Алелютин сделал молча. Потом он сказал быстро, точно уже давно толковал с журналистом и был уверен, что тот ему в чемто противоречит.

—  Автомат, ясно, дерзкое оружие. Об этом и писать не нужно, всякий знает. Но что с ним сделаешь, если лес против тебя пойдет? Вон немец со своим шмайсером, тоже дай Бог, оружие, а чик-брык и стоп машина. Потому, что лес против него. Этот суземок сегодня целиком наш. Все деревья тут с нами заодно. А если попадется

17

какая стерва-ель, предаст, так — душа из нее вон, ее сами же растения и задавят. Они к весне ее так корнями схватят, сцепятся… И засохнет, гадина!

Алелютин скрипнул зубами, словно бы речь шла о настоящем враге. Старший лейтенант немного растерялся от проявления такой страстности в пустяковом как будто разговоре.

—  Вот как… Это свежая, пожалуй, мысль, — потянулся он к своей сумке, — я сейчас отмечу: природа, не как немой свидетель…

—  Да кушайте, кушайте, — остановил его Алелютин, — успеете. Бумаги обождут, у них желудка нету.

Опять молча съев несколько ложек, Алелютин стукнул по краю котелка:

—  Ну, куда же они будут годиться, если я возьму и заберусь на сосну? Усядусь, — сказал он, улыбнувшись, — ноги раскорячу, в сучья упрусь. На-ка, подступись ко мне! Автомат, магазины запасные. А сверху, как с горки, все на ладошке. Да дерево ко мне, как к брату, всей душой! Спина к спине держимся, я строчу, она ветвями покачивает, так-так, мол. Хвалит, а солдату в том сила…

—  Хороший опыт. «Снайпер-кукушка», — неуверенно подбодрил автоматчика старший лейтенант, смутно чувствуя, что теряется нить основной его темы, такой обязательной для редакции, и стройный его план статьи почти скомкан, а сам он подпадает под власть какой-то варварской, но не чуждой ему силы.

—  Кукушка птица. Ябеда. Кого увидит, кричит на весь лес. Жалуется, — сердито сказал Алелютин, — а я человек. Мне и дуб слуга, если понадобится, только им здесь жить нельзя. Климат не тот. Вот приезжают иногда проверяющие, интересуются, как воюем. Спрашивают. Мы,

18

конечно, рады. Служба, отвечаем. А вернее было бы — сходи в сосняк, там спроси. Он лучше, прямее скажет, ткнись только к любому дереву. Постой — послушай. Оно все расскажет — пошумит. И о горе, и о радости, кто за что погиб, где упал, где зарыт. Кто героем стал, кто командира обманул, сжульничал, а кто просто дурак, лодырь, чужой рукой воюет. Дерево человека — вот как видит! Совесть в лесу, ведь, не спрячешь.

Он ткнул себя в грудь пальцем, словно протыкая насквозь, и орден с черно-коричневой полосатой лентой шевельнулся на его стиранной, побеленной водою, гимнастерке.

Старший лейтенант посмотрел на остальных бойцов. Они были серьезны, ни следа насмешки или, наоборот, восхищения, как у зрителей при удачном представлении, не замечалось на их лицах. Скорее озаренные какой-то наивной, хорошей верой в слова товарища, золотились глаза автоматчиков, они светились у них, как у детей, слушающих мудрую и нужную сказку, помогающую правильно относиться к окружающему миру.

И впервые за эти быстрые, горькие годы овладело внезапно старшим лейтенантом с отчетливой силой то благодатное спокойствие раздумья, та неторопливость плетения смелых небудничных мыслей, о которых он так мечтал. С жадной радостью вспомнил он сегодняшнее утро, путь в необыкновенном, словно одушевленном, суземке, все остальное, случившееся и происходящее с ним, и строго подумал, что это неспроста, так значит и нужно.

Он забыл и статью, и редакцию, с ее важными задачами сегодняшнего дня, сидел и смотрел, как и остальные, и слушал этого автоматчика, в словах которого война

19

теряла свой обязательный устрашающий смысл, а представлялась, если уж и не необходимой, то, по крайней мере, простой, как сама жизнь и смерть.

—  Думают иногда, будто растения не воюют, — говорил Алелютин — а я знаю: насмерть схватываются. И жалости у них нет друг к другу, глушат соседа, на солнце не дают взглянуть. Это их характер себя показывает. Но у дерева и душа есть. Она своего человека от беды всегда сохранит. Обережет, если нужно, уму научит. Вот немцы, придумали свои разрывные пули. А я под ель схоронюсь, она, голубка, руки надо мной протянет, ладонями прикроет. Летит разрывная пуля, меня ловить. А дерево, умница, ветку вперед выставит. Ну и пропала пуля, разорвалась. До меня только осколки слабые доберутся. Так, синяк неловкий сделают. А вот, возьми, на что уж береза только себя любит, с большим самомнением дерево, гонористое, а и оно огорчение радо принять, и обиду стерпит, если увидит, что человек с толком, ласково к ней применяется.

Отставив от себя котелок, забыв отблагодарить хозяев за угощение, не спускал глаз старший лейтенант

слица автоматчика, убежденно и немного снисходительно открывающего ему содержание сурового и правдивого договора о дружбе и взаимопомощи человека

сприродой.

Снаружи, наверное, уже давно пришла здешняя быстрая ночь. В землянке этого не ощущалось, каганец все так же играл слабым, но живым желтым глазком, и присутствующие, заслушавшись, не беспокоились. Только один Алелютин угадал истинное время каким-то особым чутьем вещей птицы, знающей свой час лететь, есть, спать. Он встал и потянулся сильным, но сдержанным движением.

20