Сказки северных гор

Вятка, северная сторонка, родина? Ан-нет, и свое — и не свое… Чужбина!

Основными говорунами все же были трое. Маленький боец с тонким вострым носиком и двумя яркими кружочками румянца под самыми глазами. Он принадлежал к числу людей мало знающих, но много слышавших. Его товарищ был похож на иностранца, обряженного в нашу ушанку, полушубок и валенки. В этом были виноваты очки без оправы, со стеклами не круглой, как принято, формы, а в виде каких-то восьмигранников. Слушая его, можно было догадаться, что он из студентов, сорван с места войной и заброшен в самое пекло. Третий был скрыт плащ-палаткой и только иногда показывал большой голубой глаз и ус цвета пепла. Он всеми силами старался вызвать спутников на жаркий и решительный спор. Но никто ему не поддавался.

—  А я вот смотрю, ребята, сейчас речушка будет, — сказал боец в очках, не оборачивая даже головы в ту сторону, где должна была появиться объявленная им речушка, словно он с детства только и делал, что катался здесь, и теперь мог, закрыв глаза, определить, где будет речушка. — Так вот она собственно и есть официальная граница между норвежской территорией и бывшей финской. Вот и возьми, в каком-нибудь сороковом году ее только нелегальным путем и можно было пересечь, а сейчас наш Петя лишь газку прибавит — и без всяких виз в Финляндию из Норвегии скакнем, а?

—  Слышь, а я еще вот что скажу, — вставил румяный боец тонким голосом, он ни за что не хотел отставать в серьезном разговоре от товарища. — Эти норвеги — симпатичный народ.

71

—  Норвеги, друг ты мой, это коньки. В магазинах продаются, — засмеялся боец в очках. — А ты про народ хочешь сказать, про норвежцев?

—  Я вот я и толкую, смышленый они народ, — не смутился румяный. — Коньки свои выдумали, саночки тоже, есть такие ихние…

—  Не только санки, норвежцы — это древняя культурная нация. Норманы — предки нынешних норвежцев…

—  Норманды?! Да что это за жизнь! Коньки, речушка тоже, — резко открылся с голубым огнем глаз и высунулся воинственный ус. — Вот я на реке Миусе был. Там денек начинался так! С утра артподготовка. Потом пошли! Одних пулеметов с немецкой стороны — двести гнезд! Стена огня. Генерала Провоторова люди — костьми легли. Мы шли по ним. Ну и что ж!.. Наши «катюши» запели. Немец только ощерился. Но мы тоже шли, дай Бог вам так ходить. Вой, свист! Жизнь! А ты коньки… Сюда вот только и попал, потому что там ранило. Трясись вот тут теперь…

Но и опять ему никто не поддался, и плащ-палатка завернулась.

—  Вот некоторые рассуждают про жизнь, — начали осторожно очки, чтобы вновь не разбудить вулкан, но и в то же время со своих позиций не отступить. — А известно ли им будет, что еще в середине шестнадцатого века наши поморы в простых лодчонках без навигационных приспособлений в Баренцевом море вон у тех самых берегов плавали. И хоть бы что!

—  Да ну? Что ты скажешь, какие задорные ребята, — встрепенулся румяный. — А я вот, как взойду на простой, скажем, плот, так меня мутить, крутить начинает. Честное слово, пропал бы, если бы в морскую

72

пехоту послали. Не, я лучше в минерах побуду. Оно, правда, смерти в щелку подглядываешь, да на земле все-таки.

—  Да, плавали. С англичанами торговали. Берега эти осваивали, — продолжил с таким жаром боец в очках, словно это он сам плавал и торговал с англичанами. — Селились тут, жили. Мелиоратировали землю.

—  А кому она, земля-то эта нужна? — глухо раздалось из-под плащ-палатки, но глаз не открылся. — Пустельга земля-то. Это тебе не вишня в Ставропольщине… Нем- цы-каты всю ее пожгли…

—  Не в вишне, понятно, суть, но больно уж старину ты, друг, копнул. Может, и жили тут наши, да ведь при царе Горохе, — сказал кто-то из задней части кузова.

И студент, и его противник сразу же дали в один голос отпор, но каждый по своей теме: «Старина-то, старина, да не чужая. Почитай-ка труды, академические…» — резанул студент. «А ты ее, вишню-то эту кусал? Небось, и слыхом не слыхивал, что это такое наша ягода-майка весною?..» — рявкнуло из-под плащ-палатки. Но всех перебил румяный боец. Он вскочил и, стуча по крыше кабинки, заорал шоферу:

—  Слышь-ка, стой, говорят! Посади ты его! Знакомый нам!

Все это произошло необычайно быстро, пассажиры только и могли понять, что машина затормозила около бойца, стоявшего на дороге с поднятой рукой. При нем были лыжи, а свежая колея на снегу показывала, что он съехал к шоссе прямо с горы из черного неприветливого малорослого ельника.

—  Ты его откуда знаешь? — тихо спросил боец в очках, когда новый пассажир, сунув лыжи, влезал в кузов.

73

—  А что мне его особо знать? Разве не видно — человек. Стоит, мерзнет. Шоферы ныне, что твоя тигра, осатанели. Им — топай себе до шлагбаума, жалости совсем нету. А я — нет, не будет по-твоему, сам стоял, знаю, — хитро пояснил румяный.

А машина между тем опять набрала скорость и летела, словно сожалея о потерянных минутах, солидно потряхивая на поворотах всю компанию в кузове.

—  Подумать, сколько народа война с мест подняла. Этих на юг, а этих на север, — снова заговорил какой-то пассажир, глядя на нового человека, который его поразил сочетанием круглых светлых глаз на скуластом, монгольского склада, лице. — Все перемешалось. Русские, армяне, украинцы, белорусы, вологодские, узбеки, уж и не разберешь иной раз, с кем говоришь.

—  Да, полный конгломерат, можно сказать, — ввернул боец в очках.

—  А что, кунак? — пододвинулся к новому человеку румяный боец, расцветая ласковой улыбочкой. — Верно, не с руки на этих дощечках скакать? Южномуто товарищу морока одна с лыжами.

Но лыжник сказал, правда, не очень чисто по-русски, что он привык к этому способу передвижения, а на юге ему совсем не приходилось бывать.

—  Так значит, — подумал с минуту румяный, — из Сибири, выходит, твоя личность?..

—  Нет, он здешний, — просто сказал лыжник про себя в третьем лице.

Тут все так и впились в него глазами.

—  Саам? — быстро спросил студент с волнением, что другие опередят его в этой догадке.

74

—  Нет, он русский. Его имя — Онуфрий, — с достоинством сказал лыжник. — У него отец русский. А мать у него, да, из племени саам.

—  И родились здесь?.. А семья как, тут?.. Это что же, поселок, здесь какой есть?.. — посыпались со всех сторон вопросы.

—  Да, он скажет. Тут два поселка: Пышка и Москва. Такие у них русские названия.

—  Вот скажи, пожалуйста, — даже всхлипнул от восхищения румяный. — Ну, возьми себе в ум. Воюем, воюем и не знаем, что такие чудеса тут. Москва, а?

—  Так, так, — возвысил голос и студент. — Кто-то возражал: старина, мол… Вот!

—  Брехня! — буркнуло под плащ-палаткой, — Москва одна на свете!

—  Нет, он говорит то, что говорит, — твердо сказал лыжник, и в необычайно ясных светлых глазах его мелькнуло удивление, что ему могут не верить в таких простых вещах. — Это поселки у Луостари. Там был монастырь, и жило много русских монахов.

—  Э-ка, монахи?.. — весело засмеялся румяный. — Так на то они и монахи. Им нельзя пацанов иметь. А мы про родителя твоего спрашиваем.

—  Монастырь существовал так давно, что он даже не может сказать, как это давно. Сами святые отцы не помнили этого, — продолжал рассказывать Онуфрий с неподдельной простотой и серьезностью. Последующие слова его были настолько чисты и были произнесены с такой непосредственной интонацией, что даже у самых грубоватых солдат их молчание без улыбок показывало, с каким жадным интересом слушается это безыскусное, но сразу захватившее всех повествование. — И поселки вначале

75

были чисто саамские. Но произошло так, что монахи стали встречаться с саамскими женщинами. Стали рождаться русские дети. Мужчины-саамы ничего не могли сказать, потому что святые отцы говорили им, что это небо виновато, что жены саамов слишком часто выходят по ночам смотреть на небо. И никто не сердился. Это было так давно и продолжалось так долго, что поселки стали русскими. Когда он родился, то там все хорошо понимали по-русски. У него было много братьев и сестер. Он помнит, что отца его звали Паисий. Так говорила ему мать.

—  Вот ведь как оно, так! — старательно сказал румяный, нельзя только было определить, что он этим хотел выразить.

—  Когда в сороковом году в Петсамо пришли русские военные — говорил лыжник с хорошей ясной улыбкой на скуластом доверчивом лице, — то они разместились в Луостари и близ поселков. Это был девяносто пятый полк. Он, Онуфрий, был тогда очень молодым и быстро сдружился с русскими бойцами. Он не мог больше оставаться дома, когда узнал этих людей. Они взяли его воспитанником части. Вот уже пятый год, как он понастоящему русский. О нем можно всегда узнать в лыжном батальоне. Сейчас он вернулся домой.

—  Ну и что же? Как? — напряженно спросил студент. —  Он не увидел поселков, — грустно сказал боец лыжного батальона, — там совсем не было людей. Никого. Близ Луостари немцы имели большой аэродром. Не немцы там не могли жить. Куда всех людей дели, он не

знает. Это теперь даже невозможно узнать.

—  А сейчас ты куда ездил? — спросил кто-то.

—  Он ездил к озеру Олменчкыхекым яурнеч, — сказал лыжник и тут же рассмеялся. — Не нужно так смотреть

76

на него. Это по-саамски. Означает: Озерко Потонувшего Человека. Там жил один охотник-саам. Но и его теперь нет. Никого нет. Все пусто. Нехорошо, когда не знаешь, что и думать о них. Куда они делись?..

Никто ничего больше не говорил. Молчали. А машина мчалась. Ветер хватал, если ему это удавалось, концы плащей и хлопал ими, как бичами. Прекрасная дорога вилась среди холмов и каменных, внезапных, выпирающих из снега, поставленных на-попа силой сжатия земной коры, гнейсовых пластов, покрытых зеленова- то-серебряными лишайниками. Скоро боец лыжного батальона попросил остановить машину. Он сказал, что отсюда ему быстрее доехать до части на лыжах — напрямик. Он благодарил.

Он сошел с машины, стал на лыжи, и все видели, как, помахав рукавичкой, он, — неуклюжий в полушубке, — вдруг точно сорвался с места и понесся птицей вниз, на лету приобретая легкость и ладность движений. Несколько мастерских вихревых поворотов, с тучами снега из-под лыж, и он исчез в белой тундре так скоро, что можно было лишь думать — был ли он вообще…

—  Выходит, это последний из могикан, так сказать, здешних, — сказал студент задумчиво.

—  Да нет, куда там! — упрямо сказал высунувшийся из плащ-палатки сердитый усач. — На лыжах он, верно, мастак ходить. А остальное — все вранье! Какая тут Москва? Обман зрения.

—  Нет, парень не соврал, — сказал молчаливый пассажир в унтах и шлеме летчика, сидевший в переднем углу кузова. — Да, есть такой на местной карте населенный пункт. Я только не понимаю, откуда взялось такое название.

77

ЖИВОЕ НЕБО

Офицер этот рассказал так:

—  Я опоздал на попутную машину в Эльвенес. Следующая колонна грузовиков должна была идти только через сутки. Ну что же, нужно было чем-то до тех пор заняться.

Развилка дорог находилась почти у самой реки Пасвикэльв. По ней частично шла государственная норвежская граница. По-фински эта же река называлась Пате-йоки. Так что, как кому нравилось, так ее и называли. Наши саперы, например, называли ее просто — Потей-река, потому что она была широка и порожиста. Даже мороз не справлялся с капризницей. Ее желтые воды дыбились над обледенелыми камнями, кипели и бежали то поверх льда, то ныряли под него. Саперам пришлось попотеть над переправами. Потом они посмеивались над собственными невзгодами и подтверждали тем самым свою власть над несговорчивый и сумрачной северной природой. Но эта деталь у меня к слову пришлась, главное впереди.

Да, приходилось, значит, чем-нибудь занять себя. Метрах в ста от перекрестка, у шлагбаума, цветасто раскрашенного людьми из дорожно-эксплуатационного батальона, стояла избушка — ожидалка. Но в ней нечего было делать. Там

79

докрасна топилась железная печка, и спал на скамейке, уткнувшись к стене, какой-то солдат. В комнате, отведенной для дежурных контрольно-пропускного пункта, тоже господствовала скука. На нарах из-под полушубка с пунцовой нарукавной повязкой регулировщика торчали босые ноги с желтыми пятками, пробивался протяжный носовой свист. Человек брал свое, крепко спал. Я его примеру следовать не хотел. Я же достаточно выспался, ожидая ту, предыдущую машину, на которой приехал сюда. Да, но что бы мог

япридумать, посудите сами? Я решил выйти опять на улицу и, может быть, там найти для себя что-нибудь повеселее. Из конца караулки посмотрел бодрствующий регулировщик и тотчас спрятался. Я больше не представлял для него интереса, он уже изучил мои документы.

Яотошел в сторону от шоссе. Был очень легкий наст, но я рискнул — пошире расставлял ноги и скользил, как на лыжах. В общем, провалился только раза три, но ушел далеко, за холмик, к реке и перестал видеть постройки и полосатый шлагбаум. Меня замкнула в кольцо дикая северная природа. Она придвинулась ко мне и заговорила. Да, так мне тогда показалось.

Тогда, уверяю вас, я впервые почувствовал, как это было полезно для меня. Все время я был на людях, все четыре года. Я только и делал, что разговаривал с людьми, такая у меня была должность. Я им рассказывал, они — мне. И я израсходовался к концу войны. Что-то надламывалось в душе, но никто об этом не знал, я был на людях и умело держался.

Атут со мной говорила сама природа. Но какая досада,

яне понял ее языка. Я старался изо всех сил. Но ничего не получалось. Тогда я сразу себя утешил: что особенно-

го могла сказать северная природа? Ее язык беден. Так я

80